Гадалка

12

Десять лет спустя.

— Сашка, давай быстрее! Одевайся, в школу опоздаешь!

Из комнаты донеслось невнятное мычание и звук падающего телефона. Видимо сын

попытался выключить будильник. Я закатила глаза, помешивая кашу, которая уже начала

прилипать ко дну. Девять лет материнства — а я всё ещё не научилась управляться с

этим чёртовым завтраком и собственным эмоциями. Тоже мне, психолог.

* * *

Он стоял в проёме кухни — лохматый, сонный, в съехавшей набок пижаме. Девять лет.

Иногда мне казалось, что время — это иллюзия, которую мы придумали, чтобы не сойти с

ума от скорости, с которой летит жизнь.

— Мам, — голос сонный, с хрипотцой, — а у нас сегодня просили родителей прийти на

собрание.

— Знаю, я записала. Вечером буду.

— Лучше отцов.

Ложка звякнула о край тарелки. Я замерла, не оборачиваясь.

— Почему ты молчишь? — голос стал громче, в нём прорезалась та самая настойчивость,

которую я узнавала каждый раз, когда он требовал правды. — Почему мой отец не ходит

на собрания? Он не хочет нас знать?

* * *

Сашка смотрел на мать и его мысли путались.

«Я знаю, что она сейчас сделает. Она повернётся и улыбнётся. Всегда улыбается, когда

я спрашиваю про папу. Как будто если улыбаться достаточно широко, вопрос исчезнет.

Но он не исчезает. Он сидит внутри, как заноза, которую никто не хочет вытаскивать.

Я не маленький. Во втором классе все знают, что детей не в капусте находят. И что

папы не исчезают просто так. Они или уходят, или их не было. А если их не было —

значит, что-то не так со мной? Или с ней? Почему она не хочет говорить? Я вижу, как

у неё глаза меняются, когда я спрашиваю. Становятся тёмными-тёмными, как в тот раз,

когда мы ездили к тете Кате, и она плакала, но делала вид, что это насморк и глаза

слезятся. Я не хочу, чтобы она плакала. Но я хочу знать. Я имею право знать, да?»

* * *

Я медленно повернулась. Улыбнулась. Конечно, улыбнулась.

— Саш, тебе что, недостаточно того, что я тебя люблю?

— Мам, ну хватит! — он топнул ногой, и в этом жесте было столько отчаянной, детской

ярости, что у меня сжалось сердце. — Я уже взрослый! Ты психолог, ты должна

понимать!

Я замерла.

Словно ножом по старому шраму. Я не практиковала десять лет. Но он знал. Он всегда

знал обо мне больше, чем я была готова ему рассказать. Дети — они как радары. Они

считывают всё: паузы, взгляды, то, как ты сжимаешь кружку, когда говоришь неправду.

Он стоял напротив — маленький, взъерошенный, с глазами, в которых горело упрямство,

которое я так хорошо знала. Моё упрямство.

«Господи, он так похож на меня. Ни капли от отца. Только мой. Всегда был только

моим».

— Саш, — я присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне, — иди сюда.

Он нехотя подошёл. Я взяла его за плечи — такие узкие, хрупкие, ещё детские. Вдохнула

запах его волос — шампунь, которым мы пользуемся уже три года, потому что он

отказался от любого другого.

— Ты прав. Ты уже большой. И ты заслуживаешь знать правду.

Он замер. В глазах — смесь страха и надежды. Я видела эту смесь тысячу раз у своих

бывших клиентов, но сейчас она разрывала мне грудь.

— Он… — я запнулась, подбирая слова, которые не ранят, не искалечат, не оставят

шрамов на этой чистой душе. — Он был очень сложным человеком. И когда я узнала, что

у меня будешь ты… я испугалась.

— Испугалась?

— Я боялась, что он не захочет быть твоим папой. Что он сделает нам больно. И я

решила, что лучше я одна.

Он смотрел на меня, и я видела, как его детский мозг переваривает информацию,

складывает её в новую картину мира.

— Он плохой?

— Нет, — выдохнула я, и это было правдой. За десять лет злость выгорела, оставив

только пепел и тихую, ноющую грусть. — Он не плохой. Он просто… Не все люди умеют

быть родителями, Саш. Это не делает их чудовищами.

— А ты? — он посмотрел на меня с той серьёзностью, от которой у меня перехватывало

горло. — Ты умеешь?

Я рассмеялась — сквозь слёзы, которые предательски наворачивались на глаза.

— Я учусь. Каждый день. Ты мой самый главный учитель.

Он помолчал. Потом вдруг шагнул вперёд и обнял меня — крепко, по-взрослому,

уткнувшись носом в моё плечо.

— Я тебя люблю, мам. Даже если ты психолог и всё врешь.

Я засмеялась, прижимая его к себе.

— Я тебя люблю больше. А теперь — марш чистить зубы, а то мы реально опоздаем.

* * *

Он убежал в ванную. Я осталась стоять посреди кухни, глядя в окно на серое

нижегородское небо. Десять лет. Десять лет я строила эту жизнь — по кирпичику.

Десять лет я искала себя.

И кажется, я почти нашла.

Я посмотрела на фотографию на полке. Мы с Катей — смеёмся, обнявшись, на открытии её

нового салона. У неё теперь их два. И она счастлива. Настоящее счастье, которое не

купишь за деньги и не отменишь словами.

— Мам! — крик из ванной. — А на собрание ты всё-таки придёшь?

— Обязательно.

— И не опаздывай, как в прошлый раз!

Я улыбнулась, натягивая пальто.

— Обещаю.

* * *

«Она сказала — он не смог. Не смог — это как? Я не смог собрать пазл из тысячи

деталей, но я же не перестал его собирать. Я просто отложил и вернулся через неделю.

А он не вернулся. Ни через неделю, ни через год. Значит, он не хотел возвращаться.

Но мама сказала, он не плохой. Наверное, она права. Она вообще почти всегда права.

Но мне все равно больно. Как будто я потерял что-то, чего у меня никогда не было.

Странное чувство. Надо будет спросить у неё, как это называется по-научному. Она же

психолог. Она точно знает. Она всё знает. Кроме одного — где он сейчас. Но, может, я

сам узнаю. Когда вырасту».