Правнук Петра

Глава 4. Ближний круг и снова проверка

10 Сентябрь 1761 года.

Санкт-Петербург.

Дворец Шереметевых

Неделя в Петербурге пролетела так, будто её и не было.

Сначала — обустройство, бесконечные визиты лекарей, которым очень хотелось понять, как смертельно больная девушка вдруг начала ходить, смеяться, есть за двоих и спорить с мужем. Потом — письма, разговоры, осторожные приглашения, взгляды, в которых читалось всё сразу: любопытство, недоверие, надежда.

А ещё была столица.

Сырая, ветреная, величественная и пока ещё молодая. Петербург пах Невой, мокрым камнем, дегтем, конским потом, дорогими духами и дымом тысяч печей. Он не был похож на город, который можно полюбить с первого взгляда. Слишком правильный, слишком холодный, слишком построенный наперекор земле, воде, морозу и человеческому здравому смыслу.

Но в этом было что-то настоящее.

Город стоял на болоте и говорил Европе:

— А вот теперь попробуй не считаться со мной.

Мне такие города нравились.

Особенно когда я понимал, что однажды придётся делать их ещё сильнее.

— Ты опять думаешь о государстве? — спросила Аня, стоя перед большим овальным зеркалом.

Она была в светлом платье с золотистой вышивкой по рукавам. Рыжие волосы собрали высоко, оставив у висков несколько непослушных прядей. Выглядела она так, что я на несколько секунд действительно перестал думать и о государстве, и о гвардии, и о престоле, и даже о том, сколько у нас осталось времени до зимы.

— Нет, — честно ответил я.

Она поймала мой взгляд в зеркале и улыбнулась.

— Врёшь.

— Сейчас — нет.

— Дан.

— Ань.

Она фыркнула, повернулась ко мне и медленно поправила кружево на перчатке.

— Нас сегодня будут рассматривать.

— Нас уже неделю рассматривают.

— Сегодня — по-настоящему. Это не случайные люди, не любопытные дамы и не доктора, которые думают, что я обязана сообщить им рецепт собственного чудесного исцеления.

— Его я и сам не знаю. — Я усмехнулся. — Хотя Нэйро наверняка составила бы такой список лекарств, от которого половина Петербурга умерла бы от зависти, а вторая — от несварения.

— Она опять вчера ругалась?

— Она не ругается. Она выражает высокоорганизованное недовольство качеством доступной ей реальности.

— Бедная Нэйро.

— Не жалей её. Она в этот момент наверняка считает, сколько раз я нарушил технику безопасности за последние сутки.

— И сколько?

— Много.

— Вот видишь.

Я подошёл ближе, взял Аню за руки.

— Волнуешься?

Она чуть пожала плечами.

— Немного. Я ведь знаю, кто они. Вернее, знаю, кем станут. Но пока это просто люди. Семьи. Старики, молодые, дети, слуги, привычки, гордость, обиды… И мы должны войти к ним так, чтобы они захотели идти с нами дальше.

— Не сразу все захотят.

— Я знаю.

— И не все будут верны.

— Это тоже знаю.

Она посмотрела прямо мне в глаза. Спокойно. Без лишних слов. Именно так она смотрела всегда, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном.

— Но сегодня мы увидим первых, — сказала Аня. — Тех, на кого можно будет опереться.

Я кивнул.

— Семерых старших. И четырнадцать молодых.

— Волков и волчиц?

— Пока ещё щенков.

— Дан!

— Что? Я же любя.

Она рассмеялась, но тут же покачала головой.

— Ты невозможен.

— Это не недостаток. Это природное свойство.

За дверью негромко кашлянул камердинер.

— Господин Латин, пора.

Я взглянул на Аню.

— Ну что, госпожа Латина? Пойдём знакомиться с будущей Империей?

Она чуть крепче сжала мою ладонь.

— Пойдём, муж мой.

Дворец Шереметевых светился уже издалека...

Вечер только начинался, над Невой лежала влажная сизая мгла, на мостовых поблёскивали лужи после дневного дождя, а окна большого дома горели ровным золотом. У парадного подъезда стояли кареты — одни богаче других. Лакеи в ливреях помогали гостям выйти, принимали меховые плащи, шляпы, трости.

Слуги двигались бесшумно, уверенно, как хорошо отлаженный механизм.

Дом был старый, богатый, уверенный в себе. Не кричащий богатством, как иной дворец выскочки, а спокойный. Здесь не пытались доказать, что Шереметевы велики. Здесь это и так знали.

— Неплохо устроились, — тихо заметил я.

— Завидуешь? — шепнула Аня.

— Оцениваю.

— Конечно. Ты у меня исключительно практичный человек.

— Я ещё и очень скромный.

— Это я уже заметила.

Нас встретил сам хозяин.

Пётр Борисович Шереметев был в тёмно-зелёном кафтане с золотым шитьём, высокий, крепкий, с лицом человека, который слишком много видел в жизни, чтобы легко доверять чужим словам. Но при виде Ани его строгие черты сразу смягчились.

— Анна Петровна, — сказал он, беря её руку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Мы все рады. Дом без смеха молодых становится слишком похож на казарму. А казарма, поверьте старому солдату, хороша только тогда, когда в ней живут солдаты.

Аня улыбнулась.

— В таком случае я постараюсь не дать вашему дому превратиться в казарму.

— Вот и прекрасно. — Он перевёл взгляд на меня. — Даниил Петрович.

— Пётр Борисович.

— Надеюсь, Петербург не успел вам наскучить.

— Пока нет. Он слишком занятный город.

— Осторожнее с этим словом. В Петербурге всё занятное обычно кончается либо карточным долгом, либо дуэлью, либо службой.

— Значит, будем держаться подальше от карт.

Шереметев посмотрел на меня внимательнее. Не холодно. Просто оценивающе.

— Это разумно.

— Иногда я бываю разумен.

— Иногда? — тихо переспросила Аня.

Я едва заметно поклонился ей.

— Моя жена склонна преуменьшать мои достоинства.

— Это полезное качество для жены, — заметил Шереметев. — Иначе мужчины совершенно перестают видеть берега.

— Пётр Борисович! — послышался от дверей женский голос. — Вы держите молодых на пороге, как рекрутов перед смотром.

К нам быстро подошла Варвара Алексеевна Шереметева.

Маленькая, рыжеволосая, живая, с таким выражением лица, будто она уже знала про каждого гостя что-нибудь забавное и, возможно, опасное. В ней было столько движения, что рядом с ней даже неподвижные предметы начинали казаться недостаточно бодрыми.