Правнук Петра

— Анна, дорогая моя! — Она обняла Аню, не обращая внимания на этикет ровно настолько, насколько позволяла хозяйка дома. — Дай я посмотрю на тебя. Ну вот. Глаза живые, щёки есть, упрямство на месте. Значит, всё хорошо.

— Почти, — сказала Аня.

— Почти — это уже лучше, чем было неделю назад. А вы, Даниил Петрович, — Варвара Алексеевна повернулась ко мне, — будьте добры, не стойте с таким видом, будто собираетесь захватить мой дом и устроить здесь штаб.

— Я просто пытаюсь понять, где у вас выходы.

— Пётр Борисович, вы слышите? Он признался!

— Это военная привычка, — невозмутимо сказал я.

— Молодой человек, — Варвара Алексеевна прищурилась, — военные привычки редко бывают безобидны. Но вы мне нравитесь. Пока.

— Это уже много.

— Не обольщайтесь. Мне многие нравятся. Недолго.

Она увела Аню в гостиную, а Шереметев задержал меня на мгновение.

— Сегодня здесь будут люди, которым я верю, — сказал он тихо. — Не во всём, не всегда, но верю. Они знают, что произошло с моей дочерью. И знают, что это не простая болезнь и не простое исцеление.

— Понимаю.

— Тогда не тратьте времени зря.

— Не собираюсь.

Он кивнул. Коротко, по-военному.

И пропустил меня в дом.

__________________________________________________________________________________________________

Гостиная была полна света, голосов и движения.

Горели свечи в высоких канделябрах, на стенах блестели зеркала, старые портреты Шереметевых смотрели сверху с выражением семейного превосходства. Где-то в углу тихо играли скрипка и клавесин, но музыка не мешала разговорам — только связывала их, как тонкая золотая нить.

Я заметил Долгоруковых почти сразу.

Василий Михайлович стоял у камина, прямой, светловолосый, с лицом спокойным и сухим. Он не производил впечатления человека, который умеет очаровывать. Он производил впечатление человека, который умеет побеждать, потому что не считает нужным тратить силы на лишнее.

Рядом с ним была его супруга, Анастасия Васильевна. Мягкая, светлая, почти спокойная на первый взгляд. Но я слишком часто видел таких женщин в разных мирах и эпохах.

Обычно именно они замечали, кто лжёт, кто боится, а кто уже решил предать, но ещё не нашёл подходящего случая.

Юсуповы держались чуть в стороне, как люди, привыкшие выбирать место в комнате так, чтобы видеть всех. Борис Григорьевич был одет без излишней яркости, но каждая деталь его костюма стоила больше, чем половина деревень вокруг Петербурга. Он улыбался мягко, разговаривал тихо, слушал внимательно.

Таких людей опасно недооценивать.

Черкасские — наоборот, будто не могли стоять спокойно. Александр Александрович Бекович-Черкасский двигался быстро, резко, с лёгкой хищной энергией. Казалось, он и в гостиной видел не люстры и картины, а фланги, расстояния, укрытия и возможные пути атаки.

Прокофий Демидов был огромен.

Не просто высок — именно велик телом, голосом, размахом руки, тяжёлым смехом. Он говорил с кем-то о заводских печах так горячо, словно речь шла о победе в войне. Возможно, для него это и было одно и то же.

Григорий Строганов выглядел спокойнее всех. Светловолосый, сдержанный, внимательный. Он слушал, почти не вмешиваясь, но я сразу понял: этот человек привык думать не сегодняшним ужином и не завтрашним приказом. Он мыслил дорогами, складами, землями, потоками товара, поколениями.

И наконец — Степан Данилович Ефремов.

Высокий, гибкий, черноволосый. Он держался просто, даже нарочито просто, но простота эта была не от незнания света. Нет. Он просто не считал нужным играть в чужие игры.

Атаман.

Человек, которого признают не потому, что у него есть бумага с печатью, а потому, что за ним идут.

— Даниил Петрович, — произнёс Шереметев достаточно громко, чтобы гости обернулись. — Позвольте представить вас тем, кого я считаю своими друзьями.

Ну вот.

Началось.

— Князь Василий Михайлович Долгоруков, — сказал Шереметев.

Я поклонился.

— Для меня честь познакомиться с человеком, чьё имя в армии произносят с уважением.

Долгоруков посмотрел прямо на меня.

— Уважение армии, молодой человек, получают не за имя.

— Я согласен.

— Хорошо. Значит, у нас уже есть первая общая мысль.

— Это неплохое начало.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Возможно.

Анастасия Васильевна чуть наклонила голову.

— Мы рады видеть Анну Петровну здоровой. В Петербурге о ней говорили много.

— Петербург вообще любит говорить, — ответила Аня.

— Особенно о том, чего не понимает, — согласилась Долгорукова.

Юсупов подошёл следующим.

— Борис Григорьевич Юсупов, — представился он сам, с мягким поклоном. — Ваше выздоровление уже стало предметом нескольких весьма разных бесед.

— Надеюсь, хотя бы часть из них была доброжелательной.

— О, безусловно. — Юсупов улыбнулся. — Но доброжелательность при дворе — вещь сложная. Её, как хорошее вино, следует проверять не по цвету, а по последствиям.

— Мудрый совет.

— Я люблю советы, которые можно применить до того, как станет поздно.

Его жена, Ирина Михайловна, была строже. В её взгляде чувствовались вера, достоинство и привычка не принимать лёгких ответов на важные вопросы.

— Господь сохранил вас обоих, — сказала она Ане. — Значит, для чего-то вы нужны.

Аня на мгновение стала серьёзной.

— Я тоже так думаю.

— Тогда не забывайте: дар не делает человека выше других. Он делает его ответственнее.

— Не забуду.

Черкасский пожал мне руку крепко и быстро.

— Даниил Петрович, — сказал он. — О вас уже ходит много слухов.

— Это опасно?

— Пока нет. Но слухи — как кавказские тропы. Если не знаешь, куда идут, можешь оказаться над пропастью.

— Тогда буду смотреть под ноги.

— Смотрите не только под ноги. Иногда опасность летит сверху.

— Приму к сведению.

Наталья Петровна Черкасская улыбнулась Ане спокойно и тепло.

— Не слушайте мужчин, дитя. Они всюду видят пропасти и заговоры. Иногда человек просто хочет выпить чаю.

— Я люблю чай, — сказала Аня.

— Вот и чудесно. Значит, мы с вами точно найдём общий язык.

Прокофий Демидов рассмеялся так, что несколько дам невольно обернулись.

— Вот это я понимаю! Молодой муж, молодая жена, чудесное исцеление, столица, званый ужин. Только не вздумайте тут все слишком серьёзными сделаться, а то Петербург от тоски провалится в Неву!

— Город жалко, — сказал я. — Придётся постараться.