Страница 7 из 74
Глава 4
Степан
К восьми утра у меня на столе лежат три вещи, которые я сейчас особенно не хочу видеть: финансовый отчет, папка по слиянию и новый иск.
Я снимаю пиджак, кладу его на спинку кресла и открываю первую папку.
Чистый убыток.
Сухие цифры, от которых у нормального человека должен дернуться глаз. У меня дергается челюсть. За последний квартал мы просели сильнее, чем прогнозировали даже в самом паршивом сценарии. Один из ключевых контрактов встал. Два платежа зависли. Банк уже начал задавать вопросы таким вежливым тоном, после которого обычно заканчиваются разговоры про партнерство и начинаются разговоры про обеспечение.
Я перелистываю страницу.
Картина все та же: если мы не закроем слияние быстро, компания начнет тонуть уже всерьез. Сначала просадка, потом паника, потом люди начинают просто разбегаться.
Во второй папке — иск.
Свежий. Подан вчера вечером. Один из подрядчиков решил, что сейчас отличное время вспомнить старые претензии и попытаться выбить с нас деньги. Сумма не смертельная, но момент выбран идеально. Если история пойдет дальше, она добавит нам еще один груз туда, где и без того все трещит.
Я дочитываю до конца, закрываю папку и нажимаю кнопку селектора.
— Илья, ко мне.
— Уже иду, шеф.
Он появляется быстро, с планшетом в руках и лицом человека, который по одному моему голосу понял: утро дрянь.
— Что по банку? — спрашиваю я.
— Пока вежливо нервничают, — отвечает он. — Но уже намекают.
— По иску?
— Юристы подняли документы. Говорят, отбиться можно. Но быстро не получится.
— По слиянию?
Илья делает паузу. Очень не люблю такие паузы.
— Если коротко, — говорит он, — мы не можем больше тянуть. Вообще.
Я киваю. Это я и без него вижу.
— Внутренний юротдел?
— Не вывозит.
— Ясно.
Он молчит секунду, потом осторожно добавляет:
— Шеф… Корсаков же прислал для слияния своего юриста. Говорят, она профессионал.
Я поднимаю на него взгляд.
— И вчера она устроила цирк в моем кабинете.
— Но цирк цирком, а по документам лучше нам не найти. По крайней мере быстро.
Вот это и бесит больше всего.
Потому что он прав.
Я откидываюсь на спинку кресла. На столе лежит тонкая синяя ручка. Соболева вчера ее забыла. Я собирался отдать ее Марине и выбросить из головы весь этот балаган с ребенком и хомяком. Но ручка до сих пор здесь.
Как напоминание.
О ней. О вчерашнем дне. О том, что именно она сейчас нужна мне больше, чем хотелось бы.
— Хорошо, — говорю я. — К одиннадцати собери мне нормальную сводку. Без расплывчатых формулировок, без вранья и без попыток меня успокоить.
— Сделаю.
Илья кивает и выходит.
Я остаюсь один, смотрю на ручку, потом убираю ее в ящик стола.
В девять пятьдесят две у меня есть ровно одно рабочее решение, которое мне не нравится: Соболева должна быть здесь. Сейчас она мне нужна.
В девять пятьдесят семь звонит Марина.
— Да?
Пауза. Какая-то подозрительная пауза.
— Степан Евгеньевич, пришла Надежда Соболева.
Я смотрю в монитор.
— Одна?
Марина молчит ровно столько, чтобы я все понял.
— Нет.
Я закрываю глаза на секунду. Потом встаю.
Выхожу в приемную и понимаю, что день решил добить меня до конца.
Соболева стоит у стойки с папкой в руках. Сегодня она выглядит собраннее, чем вчера. Волосы убраны, пиджак отглажен, лицо спокойное. Рядом уже знакомый мне растрепанный мальчик в футболке с динозавром. На столике возле дивана стоит клетка с хомяком.
То есть вчерашний опыт ничему их не научил. Они просто улучшили упаковку.
Я останавливаюсь напротив Соболевой.
— Вчера я выразился недостаточно ясно?
Марина опускает глаза в монитор. Миша переводит взгляд с меня на мать, потом снова на меня. Хомяк умывается.
— Достаточно ясно, — отвечает Соболева. — Я вас услышала.
— Тогда почему вы снова здесь в этом составе?
Она не отводит взгляда.
— Потому что ситуация не изменилась.
Миша, чувствуя напряжение, почему-то делает шаг ближе ко мне. Я замечаю это боковым зрением и это раздражает отдельно.
— Удивительно удобная формулировка, — сухо замечаю я.
— Другой у меня нет.
Я смотрю на нее еще несколько секунд. Пусть почувствует весь смысл этой паузы.
— Вы решили, что мои слова можно не учитывать, если вам неудобно?
— Нет, — отвечает она. — Я решила, что если не приеду сегодня, мы потеряем день. И вы это понимаете не хуже меня.
Это сказано ровно. Без вызова. Без жалобы. Именно поэтому звучит особенно неприятно.
Потому что да, понимаю.
Миша переводит взгляд с меня на мать и обратно. Потом вдруг тянет ее за рукав.
— Мам, я писать хочу, — сообщает он так громко, что это слышит весь офис.
Марина опускает голову еще ниже к клавиатуре. Соболева закрывает глаза на секунду. Я смотрю в потолок.
Прекрасно. Просто идеально.
— Вон туда, — говорю я, указывая в сторону коридора. — Налево.
Миша смотрит на меня с неожиданным интересом.
— А ты проводишь меня в туалет?
— Твоя мама отлично с этим справится.
Он надувает губы и хватает мать за руку.
— Пойдем.
Соболева на секунду колеблется. Потом коротко кивает мне.
— Одну минуту.
— У вас две, — говорю я. — Потом мы либо начинаем работать, либо заканчиваем на этом наше милое знакомство.
Она сжимает пальцы на папке.
— Я поняла.
Они уходят по коридору. Клетка с хомяком остается на столике у дивана. Шурик сидит внутри с видом очень занятого существа, твердо уверенного, что все жизненные проблемы решаются запасами за щеками.
Марина осторожно поднимает глаза.
— Степан Евгеньевич…
— Нет.
— Я ничего не сказала.
— Вот и не начинайте.
Она кивает и снова утыкается в монитор.
Я стою посреди приемной и чувствую, как внутри поднимается привычное, холодное раздражение. На них. На себя. На цифры в утреннем отчете. На банк. На иск. На Корсакова, который слишком активно толкает сделку. На то, что именно сегодня мне нужна эта женщина, и придется терпеть детей и грызунов.
Через минуту Соболева возвращается. Миша рядом, уже заметно повеселевший после спасенной катастрофы. Она снова подходит ко мне и останавливается на той дистанции, где еще вежливо, но уже не безопасно.
— Итак, — говорю я. — Давайте еще раз. Медленно и доходчиво. Почему ребенок здесь?
Она отвечает сразу: