Страница 67 из 74
— У вас есть дом, деньги, возможности. Вы можете забрать сына и обеспечить ему нормальную жизнь.
Надя рядом перестает дышать.
Я чувствую, как внутри поднимается холодная ярость. Раньше я позволил бы ей заговорить первой. Или, наоборот, сразу озвучил бы решение, не спросив, чего хочет она.
Теперь поворачиваюсь к Наде.
— Можно?
Она смотрит на меня несколько секунд, затем кивает.
Я перевожу взгляд на Воронцовых.
— Миша уже живет нормальной жизнью.
Николай Петрович кривит губы.
— С женщиной, которая ему никто по закону.
— Не называйте ее никем.
— Формально это так.
— Формальности можно исправить. Три года жизни ребенка переписать нельзя.
Ольга Викторовна делает пометку.
— Степан Евгеньевич, изложите вашу позицию полностью.
Я достаю заявление, подготовленное юристом, но не открываю папку.
— Я признаю отцовство и уже начал процедуру оформления. До ее завершения не требую менять место проживания Миши. После оформления он тоже не будет разлучен с Надеждой.
Людмила Сергеевна резко поднимает голову.
— Вы уже все решили?
— Нет. Именно поэтому говорю это здесь, при всех. Я не собираюсь забирать Мишу у человека, которого он считает мамой.
— А у нас, значит, можно?
Надя поворачивается к ней.
— Никто не пытается его у вас отнять.
— Он уже не наш! — голос Людмилы Сергеевны срывается. — Сначала умерла Алиса. Потом он перестал спрашивать о ней. Начал называть тебя мамой. Теперь появился отец. Что от нашей дочери у нас останется?
Она прижимает ладонь ко рту, но слезы все равно текут по щекам.
В кабинете становится тихо.
Надя смотрит на нее долго. В ее лице все еще есть боль, но злость постепенно отступает.
— Миша не вещь Алисы, — говорит она. — Его нельзя оставить себе на память.
Людмила Сергеевна закрывает глаза.
— Я знаю.
— Тогда не заставляйте его выбирать.
— Я боюсь, что он забудет ее.
— Не забудет, если вы будете рассказывать о ней. Если покажете фотографии. Если не будете приходить с сумкой и говорить, что заберете его домой.
Николай Петрович тяжело выдыхает.
— Мы хотим видеть внука.
— Будете, — отвечает Надя. — Если не станете пугать его.
Людмила Сергеевна вытирает щеки.
Ольга Викторовна закрывает ручку колпачком.
— Тогда фиксируем предварительную позицию. До завершения установления отцовства Михаил остается по нынешнему месту проживания. Любые попытки изменить его без согласования с органами опеки недопустимы. Материалы по ненадлежащему исполнению обязанностей опекунами будут переданы для административного рассмотрения.
Людмила Сергеевна бледнеет.
— Нас лишат опеки?
— После оформления отцовства опека в любом случае будет прекращена в установленном порядке. До этого решения будут приниматься с учетом интересов ребенка, а не удобства взрослых.
— А Надя? — спрашиваю я.
Ольга Викторовна смотрит на меня.
— У Надежды Соболевой пока нет самостоятельных родительских прав. Этот вопрос потребует отдельного оформления.
— Мы займемся этим.
Надя поворачивает голову.
Я успеваю добавить:
— Если она согласится.
Карина Сергеевна едва заметно улыбается.
Надя смотрит на меня еще секунду, потом отворачивается, но напряжение в ее плечах ослабевает.
Когда встреча заканчивается, ноги кажутся тяжелыми, хотя я почти не двигался. Мы выходим в коридор вместе, но Воронцовы задерживаются у кабинета. Людмила Сергеевна вытирает щеки, Николай Петрович молча складывает копии документов в папку.
Надя останавливается возле окна и делает глубокий вдох. Я встаю рядом, не касаясь ее.
— Все? — спрашивает она.
— Не все, — отвечает Карина Сергеевна, выходя следом. — Но главное на сегодня решено. Мишу никто не имеет права забирать без согласования с опекой. Дальше занимаемся установлением отцовства и вашим статусом.
Надя кивает, но я вижу, что она пока не до конца верит в услышанное. Слишком долго жила с ощущением, что ее право быть матерью может исчезнуть после одного чужого решения.
Людмила Сергеевна подходит к ней.
— Я не хотела его пугать, — говорит она.
— Но напугали.
— Знаю.
Надя молчит.
— Я могу позвонить ему вечером? — спрашивает Людмила Сергеевна. — Просто поговорить. Без разговоров о переезде.
— Можете. Только сначала напишите мне.
— Хорошо.
Они смотрят друг на друга несколько секунд. Это еще не примирение, но уже и не война.
Мы спускаемся к машине. Надя садится рядом, кладет папку с копиями документов на колени и всю дорогу держит на ней ладонь, словно боится, что решение снова изменится.
Я не пытаюсь ее успокаивать. Сегодня слова уже сделали все, что могли. Теперь остается только довезти ее домой.
Домой мы возвращаемся уже после обеда. Едва открывается дверь, Миша выскакивает в прихожую. За ним спешит Тамара Ивановна.
— Все? — спрашивает Миша.
Надя приседает перед ним и обнимает.
— Все хорошо.
— Меня никто не заберет?
— Нет.
Он переводит взгляд на меня.
— Точно?
Я опускаюсь рядом.
— Точно.
Миша изучает мое лицо, словно проверяет, не говорю ли я это только для успокоения. Потом кивает и крепче обнимает Надю.
— Я знал, — сообщает он. — Но все равно ждал.
Надя закрывает глаза и прижимается губами к его макушке.
Я кладу папку с копиями документов на тумбу. Тамара Ивановна прощается и уходит, а мы еще несколько минут стоим в прихожей, словно всем троим нужно убедиться, что никто никуда не исчезнет.
Первой исчезает только бдительность. Я замечаю Шурика на тумбе, когда он уже цепляется зубами за угол верхнего листа.
— Шурик.
Миша оборачивается.
— Что он ест?
Я вытягиваю лист из-под хомяка. В углу заявления Воронцовых зияет аккуратная дыра рядом со словами «изменить место проживания».
Надя прижимает пальцы к губам.
— Он испортил официальный документ, — говорит она, но по глазам видно, что сейчас рассмеется.
— Это копия, — отвечаю я.
Миша забирает Шурика.
— Он просто тоже не хочет, чтобы меня забирали.
Я смотрю на обгрызенный лист.
— На этот раз полностью поддерживаю его правовую позицию.
Надя все-таки смеется. Тихо, устало, но по-настоящему.
— Теперь все? — спрашивает Миша. — Больше документов не будет?
— Будут, — отвечает Надя. — Еще много.