Страница 66 из 74
Еще месяц назад я бы уже вставал из-за стола.
— Пока не знаю.
Илья выдерживает короткую паузу.
— Понял.
Я кладу телефон на стол и поворачиваюсь к Наде.
Она сидит неподвижно, обхватив чашку двумя руками. Только большой палец медленно проводит по краю фарфора. Похоже, из моего короткого разговора она поняла достаточно, но все равно ждет, когда я скажу сам.
— Что случилось?
В ее голосе нет паники, но я замечаю, как напряглась тонкая жилка на шее.
— Материалы по Корсакову переданы совету и в профильные органы. Его команда отстранена от сделки, доступ к нашим документам перекрыт. Ветров отозвал у дочери полномочия представлять его интересы. Елена больше не участвует в проекте.
Надя смотрит на меня несколько секунд, словно проверяя услышанное.
— А Корсаков?
— Проверка только началась. Я не могу снять его с должности или посадить в подвал, хотя Илья, возможно, уже присмотрел подходящий.
Уголок ее губ дергается.
— Значит, все еще не закончилось.
— Нет. Но повторить эту схему они не смогут. И к тебе больше никто не придет с предложением подготовить очередную доверенность.
Она медленно выдыхает. Плечи опускаются, а пальцы перестают стискивать чашку.
— Правда?
— Правда.
— И сделка?
— Мы пересоберем ее без Корсакова. Это займет больше времени, но теперь хотя бы понятно, с кем мы имеем дело.
Надя кивает и опускает взгляд в чай. Я жду, что она скажет что-нибудь еще, но из комнаты доносится громкий стук, затем Мишин шепот:
— Шурик, нет. Это на потом.
Мы одновременно поворачиваем головы к двери.
— Я даже боюсь спрашивать, — говорит Надя.
— Правильно.
На кухню вбегает Миша с переноской. Шурик мечется внутри, а из его рта торчит край бумажки.
— Он опять ест документы, — сообщает Миша.
— Какие? — Надя мгновенно выпрямляется.
Миша опускает переноску на стул и пытается двумя пальцами вытянуть бумагу через прутья.
— Не важные. Наверное.
— Миша.
— Это был твой список покупок.
Надя закрывает глаза.
— Там было написано «молоко».
— Теперь половина молока.
Я смотрю на обгрызенный клочок в зубах хомяка.
— У него последовательная позиция по отношению к письменным источникам.
— Не поддерживайте его, — предупреждает Надя.
Телефон снова вибрирует. На этот раз сообщение от моего юриста: «
Совместная беседа сегодня в одиннадцать. Воронцовы подтвердили присутствие».
Утреннее тепло отступает. Не исчезает, но сжимается до маленького пятна света на столе.
Я поворачиваю экран к Наде. Она читает сообщение, и ее лицо меняется. Между бровями появляется складка, пальцы машинально подтягивают край футболки на бедре.
— Сегодня?
— Через два часа.
— Они специально назначили так быстро?
— Ольга Викторовна предупреждала, что затягивать не будут.
Надя встает. Резко, будто стул обжег ее.
— Мне нужно собрать бумаги. Карина Сергеевна просила выписки, медицинские договоры, справки из центра…
Миша, все это время слушавший нас, поднимает руку.
— А я поеду?
— Нет, — одновременно отвечаем мы.
Он хмурится.
— Почему?
— Потому что это разговор взрослых, — говорит Надя.
— Про меня.
— Именно поэтому.
— Это нечестно.
— Тамара Ивановна скоро придет, — добавляю я. — Ты останешься с ней.
— И с Шуриком?
— Шурик особенно нуждается в надзоре, — говорю я, глядя на остатки списка покупок.
Миша прижимает переноску к груди.
— Он переживает.
— Мы тоже, — тихо отвечает Надя.
Миша смотрит на нее, потом подходит и обнимает за талию. Она сразу опускает ладонь ему на затылок и закрывает глаза.
Я отворачиваюсь к окну, потому что от этой картины под ребрами становится тесно.
Через полчаса приходит Тамара Ивановна. Надя успевает переодеться, собрать документы и превратиться в женщину, которая выглядит спокойной, даже когда пальцы дрожат на пуговице пальто.
В машине она сидит рядом, но смотрит в окно. Я не трогаю ее. Только перед входом в здание, когда она останавливается на ступенях, протягиваю руку.
— Что? — спрашивает она.
— Ничего. Просто рука.
Несколько секунд она смотрит на мою ладонь, потом вкладывает в нее пальцы.
Холодные.
Я сжимаю их и чувствую, как она делает глубокий вдох.
— Идем, — говорит Надя.
Кабинет Ольги Викторовны небольшой, светлый и слишком тихий. На стене детские рисунки, на подоконнике цветок с пыльными листьями, в углу шкаф с папками. Круглый стол стоит в центре так, чтобы никто не мог спрятаться за должностью или статусом.
Воронцовы уже здесь.
Людмила Сергеевна сидит прямо, положив на колени сумку. Николай Петрович листает какие-то бумаги и поднимает голову, когда мы входим. Его взгляд сначала останавливается на наших соединенных руках, и только тогда Надя осторожно высвобождает пальцы.
Рядом с окном сидят Карина Сергеевна и мой юрист. Ольга Викторовна приглашает нас занять места.
Надя садится справа от меня. Между нашими стульями остается несколько сантиметров. Я чувствую ее напряжение так ясно, будто оно переходит через воздух.
Ольга Викторовна открывает папку.
— По результатам обследования условий проживания непосредственной угрозы жизни и здоровью ребенка не установлено. Михаил привязан к Надежде Соболевой, считает ее своим основным близким взрослым и воспринимает квартиру как дом.
Надя медленно выдыхает.
— Однако ситуация, — продолжает Ольга Викторовна, — остается юридически неурегулированной. Официальные опекуны длительное время фактически не проживали с ребенком и не уведомили органы опеки о передаче ежедневного ухода другому лицу.
— Мы никому его не передавали, — сразу говорит Людмила Сергеевна. — Надя помогала.
— Три года? — спрашивает Надя.
Голос у нее ровный, но я вижу, как ногти впиваются в ладонь.
— Сначала это было временно.
— Сначала вы попросили оставить его у меня после похорон. Потом до конца месяца. Потом до лета. Потом оказалось, что ему нельзя менять привычный дом.
— Ты сама не хотела его отдавать.
— Потому что он плакал каждую ночь и звал маму.
Людмила Сергеевна вздрагивает. Николай Петрович кладет ладонь на стол.
— Мы не отказываемся от ошибок. Но теперь появился отец. Ситуация изменилась.
Он поворачивается ко мне.