Страница 65 из 74
Глава 31
Степан
Я открываю глаза от ощущения, что кто-то стоит надо мной и дышит мне в лицо.
Сонный взгляд не сразу фокусируется на Мише. Он одет в пижаму, динозавр зажат под мышкой, а второй рукой он поддерживает сонного Шурика, который сидит у него на ладони с видом хомяка, повидавшего в этой жизни слишком многое.
— Ты не храпишь, — сообщает Миша, наклоняясь еще ближе.
— Это хорошо?
Голос у меня хриплый после бессонной ночи на чужом диване.
— Очень. Мама говорит, что храп — это первый признак старости и одиночества.
— Запомню.
Я провожу ладонью по колючей щеке. Миша уже взбирается на диван и садится рядом, свесив босые ноги. Шурик перебирается ему на плечо и смотрит на меня с той же укоризной, что и мальчик, будто я нарушил их утренний распорядок.
— Ты останешься завтракать? — спрашивает Миша.
Он произносит это так, словно от моего ответа зависит судьба вселенной. Возможно, так оно и есть.
— Если мама не против.
— Она уже печет блины.
Я поворачиваю голову. На кухне действительно слышен шум: шипение теста на сковороде, звон посуды, легкое позвякивание ложки о чашку. Запах масла, ванили и чего-то сладкого проникает в гостиную, и квартира перестает казаться чужой.
Я сажусь, поправляя помятую рубашку, которую так и не снял вчера. Пиджак висит на спинке стула как знак того, что я остался. Не уехал. Не ушел после ужина, когда Миша уснул прямо за столом, а Надежда посмотрела на часы, потом на дождь за окном и сказала:
«На диване есть плед».
Ни приглашения, ни обещания. Но я все равно услышал больше.
— Идем! — Миша спрыгивает на пол и тянет меня за руку. — Блины остынут.
Его пальцы маленькие, теплые и цепкие. Я позволяю увести себя на кухню.
Надежда стоит у плиты в длинной домашней футболке. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падают на щеку. Она оборачивается, когда мы входим, и на секунду задерживает на мне взгляд, оценивая последствия ночи на своем диване.
— Доброе утро.
Её голос мягче, чем вчера после проверки.
— Доброе.
— Выспался?
— Не привык к таким диванам.
Уголок ее губ приподнимается.
— Привыкнешь, — замечает Миша, забираясь на стул. — Если будешь часто приходить.
Надежда бросает на него предупреждающий взгляд, но ничего не говорит.
Миша пересаживает Шурика в переноску, стоящую на соседнем стуле, и закрывает дверцу. Хомяк сразу принимается грызть прутья, демонстрируя свое отношение к ограничениям свободы.
Я сажусь за стол. Надежда ставит перед нами тарелку с блинами и садится напротив, рядом с Мишей.
Несколько секунд мы молчим. Эта тишина не давит. Она просто существует между тремя людьми, которые пока не знают, кем станут друг другу, но уже завтракают за одним столом.
Миша намазывает варенье на блин с такой сосредоточенностью, будто от равномерности слоя зависит семейное благополучие.
— Я не знаю, любишь ли ты блины, — говорит Надежда, глядя на меня.
— Люблю.
— А как ты их ешь? — спрашивает Миша.
— Обычно вилкой.
Он смотрит на прибор в моей руке с легким разочарованием.
— Так долго.
Миша сворачивает блин трубочкой и макает его прямо в варенье.
— Это семейный способ, — объясняет он.
Я откладываю вилку.
— Придется учиться.
Надежда опускает глаза, пряча улыбку в чашке.
Я беру блин руками. Варенье тут же оказывается на пальцах.
— Вот, — одобряет Миша. — Уже нормально.
— Спасибо за оценку.
Он доедает половину своего блина, потом неожиданно поднимает на меня глаза.
— Пап.
Одно короткое слово входит под ребра и остается там.
Я уже слышал его раньше, но сейчас оно звучит иначе. Без испуга, без проверки, без присутствия чужих людей. Просто на кухне. За завтраком.
— Что?
— Ты теперь всегда будешь с нами завтракать?
Я смотрю на него, потом на Надежду. Она опустила глаза в тарелку, но пальцы на кружке сжались.
— Постараюсь.
Слово вырывается по старой привычке: осторожное, безопасное, не обещающее больше, чем я могу гарантировать.
Миша хмурится.
— Не «постараюсь», а «буду».
Я чувствую, как Надежда замирает напротив. Вспоминаю все обещания, которые уже дал, и то, насколько мало они значили для нее без поступков.
— Буду, — говорю я.
Она медленно поднимает глаза.
Не улыбается. Просто смотрит так, словно проверяет, не исчезну ли я, если она моргнет.
Я не исчезаю.
Сижу напротив нее в помятой рубашке, с вареньем на пальце и понимаю, что готов начинать так каждое утро. Не потому, что это предусмотрено договором. Не потому, что Мише нужен отец. А потому, что мне нужен этот стол, этот мальчик, эта женщина и даже хомяк, который пытается разобрать переноску на запчасти.
Надежда чуть разжимает пальцы на кружке.
Миша доедает блин, ставит тарелку в раковину и убегает в комнату, прихватив переноску.
— Шурик, у нас совещание, — доносится из коридора. — Будем решать, где папа поставит вещи.
Надежда закрывает глаза.
— Он уже распределяет вашу жилплощадь.
— Я заметил.
— Не обольщайтесь. В его комнате свободен только один ящик, и там коллекция камней.
— Начну с малого.
Она снова улыбается, и в этот момент вибрирует мой телефон.
На экране имя Ильи.
Уют отступает не сразу, но плечи привычно напрягаются.
— Да.
— Степан Евгеньевич, совет получил материалы по действиям Корсакова. Их служба внутреннего контроля начала проверку. Мы направили заявление по попытке провести доверенность, вся его команда окончательно исключена из сделки.
Я откидываюсь на спинку стула.
— Сам Корсаков?
— Снять его с должности мы, разумеется, не можем. Но к нашим документам он больше не имеет доступа. Все контакты только через юристов. Его компания официально подтвердила приостановку полномочий Белова и остальных участников группы.
— Хорошо.
— По Ветровой тоже есть ответ. Ее отец отозвал доверенность на представление его интересов. В проекте она больше не участвует.
Я смотрю на Надежду. Она не пытается подслушивать, но вся собралась, ладони лежат на столе неподвижно.
— Принял, — отвечаю я. — Продолжайте проверку. И держите связь с юристами.
— Сегодня будете в офисе?
Передо мной лежит недоеденный блин. За стеной Миша объясняет Шурику, что камни можно временно переселить под кровать. Надежда ждет, хотя делает вид, что рассматривает чай.