Страница 64 из 74
— Вы сегодня уже обещали, что ничего не изменится, — напоминаю я. — А вчера были готовы забрать Мишу.
— Знаю.
— Что будет, когда появится следующая распечатка? Следующий человек, которому вы поверите быстрее, чем мне?
Он не отводит взгляд.
— Я не могу доказать тебе за один вечер, что больше так не поступлю. Но могу сказать, что понимаю, почему ты мне не веришь.
— Это не одно и то же.
— Нет. Поэтому я не прошу тебя поверить сейчас, — повторяет он. — Я прошу возможность остаться рядом и доказать поступками, что не передумаю завтра.
Я смотрю на него. На его лицо, на руки, которые он держит на столе, на то, как он ждет моего ответа, не настаивает и не давит.
— Со мной или с Мишей?
Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. Я замечаю, как он замирает.
— С вами обоими.
— Очень удобный ответ.
— Тогда неудобный: с тобой.
Я чувствую, как по спине пробегает дрожь. Пальцы сжимаются еще сильнее, и я прячу их, скрестив руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат.
— Если бы Миши не было, вы бы сейчас здесь стояли?
Он смотрит на меня долго. Я уже готовлюсь к очередной осторожной формулировке, но он отвечает:
— Не знаю, как быстро я бы это понял. Возможно, мне понадобилась бы другая катастрофа. Но сейчас я точно знаю: дело уже давно не только в Мише.
Я отвожу взгляд, потому что если продолжу смотреть, то не сдержу слез.
— Очень обнадеживает.
— Я не хочу говорить то, что правильно звучит. Я хочу сказать правду. Я думаю о тебе даже тогда, когда должен думать только о Мише. Хочу приезжать сюда не из-за очередной проблемы. Хочу знать, почему ты устала, на кого сердишься и почему снова не поела. Хочу, чтобы на кухне стояли три чашки.
Он делает шаг ко мне, но останавливается.
— И чтобы ты больше не смотрела на меня как на человека, который одним решением может разрушить твой дом.
Горло сжимается. Я чувствую, как слезы подступают, и делаю глубокий вдох, чтобы не расплакаться.
— Это не фиктивно, Надя. Для меня уже давно не фиктивно. Я просто слишком поздно нашел нормальные слова, потому что никогда не учился их говорить. Но я хочу научиться.
Я закрываю глаза. Чувствую, как его голос входит в меня и остается там, где весь день была пустота.
Если бы он сказал это в кофейне, я, возможно, уже согласилась бы. А потом испугалась бы собственной поспешности. Но сейчас, после того как он при постороннем человеке признал мое место в жизни Миши, внутри все иначе.
Там все еще больно. Все еще страшно. Но сквозь страх и боль пробивается тепло, которое я весь день пыталась в себе задушить.
— Мне нужно время, — говорю я, открывая глаза.
— Понимаю.
— И я не обещаю, что прощу вас завтра.
— Я не рассчитывал на такую скорость. Мне нужно столько, сколько ты захочешь дать.
— Это после сегодняшнего предложения со сроками и графиком развода?
В его глазах появляется знакомая сухая ирония, и я чувствую, как внутри становится легче.
— Я решил временно отказаться от планирования.
— Надолго?
— До утра.
Я улыбаюсь. Совсем немного, но он замечает, и я вижу, как его лицо тоже меняется.
В этот момент дверь детской приоткрывается. В щели появляется Мишина голова.
— Вы помирились?
— Мы разговариваем, — отвечаю я.
Он выходит в гостиную, держа Шурика в ладонях, и смотрит на договор, все еще лежащий на столе.
— Тогда уже можно ужинать?
— Можно.
Он подходит ближе и смотрит на нас выжидающе.
— Подписали?
— Пока нет, — говорю я.
Его лицо вытягивается, и я чувствую, как внутри что-то сдается. Я беру ручку, смотрю на три пункта, на его серьезное лицо, на Степана, который ждет.
— Это не значит, что мы решили все сразу.
— А что значит?
Я ставлю подпись прямо напротив третьего пункта.
— Что мы попробуем помириться.
Миша поворачивает лист к Степану. Тот берет ручку, смотрит на меня, и я вижу, как его пальцы чуть дрожат, когда он ставит подпись рядом с моей, не касаясь первых двух строк…
— А первые два пункта? — спрашивает Миша.
— Мама остается, — отвечаю я.
Степан смотрит на меня.
— И папа пока тоже.
— Не «пока», — недовольно говорит Миша.
— Не торгуйся, — предупреждаю я.
— Хорошо. Завтра допишем.
Он прижимает к листу лапку Шурика. Хомяк возмущенно дергается, и вместо аккуратного отпечатка на бумаге остается длинная серая полоска.
— Подписал, — объявляет Миша.
Степан смотрит на меня, и я чувствую, как уголки губ сами собой тянутся вверх.
— Самая убедительная подпись.
— Потому что он единственный не обещает лишнего.
— Учту.
Миша прикрепляет договор магнитом на холодильник рядом с расписанием занятий и рисунком Шурика в галстуке. Потом открывает шкафчик, достает три тарелки и смотрит на нас.
— Я умею раскладывать.
Я смотрю, как Степан медленно снимает пиджак, закатывает рукава и идет вслед за Мишей. Он подходит к плите, берет кастрюлю с супом, и я замечаю, как он делает это осторожно, будто боится что-то сломать.
Мы садимся за стол. Втроем. Как будто так было всегда. Я вижу, как Миша раскладывает перед каждым приборы, и как Степан чуть наклоняет голову, благодаря его за ложку. Внутри все еще дрожит, но теперь это другая дрожь.
Я все еще не готова сказать ему «да». Но впервые после кофейни мне не хочется говорить «нет».