Страница 60 из 74
Глава 29
Надежда
Такси ныряет в вечерний поток, за окном проплывают мокрые от дождя огни. Я сижу на заднем сиденье, прижимая к себе сумку, и чувствую, как тело все еще не слушается.
Пальцы ледяные. Внутри неприятная пустота, как будто из груди вынули что-то важное и забыли положить обратно. Дышу поверхностно, через раз, и никак не могу выровнять дыхание.
Он позвал меня замуж.
Я закрываю глаза, и передо мной снова его лицо. Серые глаза, в которых нет тепла. И голос — ровный, деловой, как на совещании. Он говорил о брачном договоре, о гарантиях, о том, что я не завишу от него материально. Он предусмотрел даже возможный развод. Для нас. Еще не состоявшихся.
Я сжимаю пальцы на сумке так, что ногти впиваются в кожу. Спина затекает, плечи подняты к ушам, я пытаюсь опустить их, но мышцы не слушаются, сведены судорогой, будто я до сих пор сижу напротив него и жду того единственного слова, которое он так и не сказал.
Что я чувствую? Не знаю. Слишком много всего. Злость — на него за то, что объяснял брак языком контракта. Стыд — за то, что в тот момент, когда он произнес «брачный договор», я внутренне уже соглашалась. Боль — за то, что он не сказал «ты мне нужна».
Я открываю глаза и смотрю в окно. Водитель включает поворотник, машина плавно забирает вправо. Мы приближаемся к моему дому. Сейчас я зайду, обниму Мишу, поставлю чайник и попытаюсь убедить себя, что все в порядке. Что я правильно сделала, когда встала и ушла.
Телефон в руке вибрирует. Я смотрю на экран — сообщение от няни. Пальцы холодеют еще до того, как я открываю его.
«Надя, срочно. Приехала опека. Приезжай скорее.»
Мир дергается, будто кто-то нажал на паузу, а потом резко включил перемотку.
Опека.
Сердце ухает вниз. Все, что произошло в кофейне, мгновенно отступает.
— Быстрее, пожалуйста, — говорю я водителю. — Прямо к подъезду.
Машина едва успевает остановиться, когда я распахиваю дверь, бросаю водителю первое, что попадается в кошельке, и, не дожидаясь сдачи, бегу к подъезду. Внутри холод, липкий страх поднимается от живота к горлу, и я бегу.
В подъезд влетаю, не чувствуя ног. Ступеньки мелькают под ногами, дыхание сбивается, в ушах звенит.
На этаже дверь приоткрыта. Из квартиры доносятся голоса. Чужой, строгий женский голос. И Мишин — тихий, настороженный.
Я вбегаю внутрь. Прихожая, свет, куртки на вешалке. Из гостиной доносится:
— … все равно необходимо провести беседу с матерью. То есть с женщиной, которая фактически осуществляет уход.
Я переступаю порог гостиной. Ноги ватные, ладони липкие. Передо мной женщина лет сорока в темном жакете, с папкой в руках. Няня стоит у стены, Миша сидит на ковре и перебирает фломастеры.
— Я здесь, — говорю я. Голос звучит резко, слишком громко.
Женщина оборачивается, и в ее взгляде вежливая, профессиональная настороженность.
— Надежда Соболева? — спрашивает она. — Здравствуйте. Я из органов опеки. Меня зовут Ольга Викторовна. Мы получили заявление. Ваша ситуация требует проверки.
Она говорит спокойно, без нажима, и от этого почему-то становится еще страшнее. Я смотрю на ее папку, на темный жакет, на усталое лицо. В ее взгляде нет осуждения, только профессиональное внимание.
Я перевожу дыхание. Внутри все дрожит, колени подкашиваются, но я заставляю себя выпрямиться.
— Покажите, пожалуйста, удостоверение и назовите основание проверки.
Она смотрит на меня внимательнее, словно отмечает момент, когда испуганная женщина снова уступает место юристу.
— Разумеется.
Ольга Викторовна открывает удостоверение. Я сверяю фотографию, читаю фамилию и должность.
— Основание — обращение официальных опекунов ребенка, — поясняет она. — Они сообщили, что Миша длительное время фактически проживает отдельно от официальных опекунов и что им препятствуют в общении с ним.
— Это неправда.
— У вас будет возможность дать объяснения. Сейчас мне необходимо увидеть условия проживания ребенка и поговорить с ним.
Воронцовы не стали ждать. Пока я сидела напротив Степана и слушала предложение заранее предусмотреть наш развод, они уже сделали следующий ход.
— Я не получала официального уведомления о проверке, — говорю я.
— Уведомление будет оформлено сегодня, — спокойно отвечает она. — В обращении указано, что ребенок постоянно проживает по этому адресу. Мне необходимо проверить условия.
Я коротко киваю, хотя внутри все замирает. Ольга Викторовна проходит в гостиную, оглядывается. Я замечаю, как ее взгляд скользит по мебели, игрушкам, книгам на полках. Она не хмурится, не улыбается — просто фиксирует.
— Вы осматриваете жилье на предмет соответствия санитарным нормам? — уточняю я.
— В том числе. — Она поворачивается ко мне. — А еще я хочу понять, кто занимается ребенком большую часть времени.
— Я, — говорю я. — Если вы спрашиваете про текущую ситуацию.
Из комнаты доносится Мишин голос:
— Мам, а динозавра показывать?
Он стоит в дверях с зеленым динозавром в руках, смотрит на Ольгу Викторовну без страха. Ольга Викторовна поворачивается к нему.
— Покажи, — отвечает она мягко. — Это твой любимый?
— Самый-самый. — Миша подходит ближе и протягивает игрушку Ольге Викторовне.
Она смотрит на динозавра, потом на Мишу.
— Он у тебя давно?
— Три года. Мне мама подарила.
Я впервые с момента возвращения позволяю себе нормально вдохнуть. Не знаю, просчитывает ли Миша такие вещи или просто говорит, как есть, но это работает.
Ольга Викторовна задерживает взгляд на медицинской карте, потом на расписании занятий и рисунке, прикрепленном к холодильнику. На рисунке мы с Мишей стоим под огромным желтым солнцем, а рядом с нами красуется нечто рыжее, круглое и с четырьмя ногами.
— Это Шурик, — поясняет Миша, проследив за ее взглядом. — Просто у меня коричневый карандаш сломался, поэтому он похож на апельсин.
— Очень убедительный апельсин, — отвечает Ольга Викторовна.
Она делает короткую запись в блокноте.
Я стараюсь не смотреть на ее руку. Каждая строчка кажется мне приговором, хотя лицо женщины остается спокойным, почти непроницаемым.
— Покажешь свою комнату? — спрашивает она у Миши.
Он кивает, но тут же останавливается.
— А маме можно с нами?
— Можно.
— Тогда пойдемте. Только там сейчас немного беспорядок.