Страница 58 из 74
— Осторожно, булочка горячая.
Надежда смотрит на нее так, будто не сразу понимает, что перед ней.
— Спасибо.
Официантка уходит.
Булочка с корицей лежит между нами совершенно неуместная, теплая и домашняя. Как напоминание о мире, в котором люди встречаются в кофейне не для того, чтобы обсуждать, кто имеет право остаться рядом с ребенком.
— Я никогда не заберу у вас Мишу, — говорю я.
Она коротко усмехается.
— Вчера вы собирались оформить свои права.
— Собирался.
— А сегодня передумали. И я должна успокоиться, потому что сегодня ваше решение мне подходит?
— Нет.
— Хорошо, что мы хотя бы это понимаем одинаково.
Я кладу ладони на стол. Не сцепляю пальцы. Не хочу, чтобы она увидела, как сильно приходится себя контролировать.
— Я прошу у вас прощения.
Она отводит взгляд к окну.
По улице проходит женщина с маленькой собакой. За соседним столом двое студентов делят пирог и спорят о чем-то, что кажется им чрезвычайно важным. Кофемашина шумит, ложки звенят о чашки.
Надежда молчит дольше, чем мне хотелось бы.
— Я услышала, — наконец отвечает она.
— Это не значит, что вы простили.
— Нет.
Она отвечает прямо, без попытки смягчить.
Я киваю. Извинение не чинит все. Эту простую вещь мне следовало понять раньше. Нельзя разбить доверие, произнести правильные слова и ожидать, что трещина исчезнет.
В делах все иначе. Ошибку можно компенсировать. Потери покрыть. Неправильное решение отменить новым распоряжением.
С ней так не работает.
— Сейчас меня интересует только Миша, — говорит Надежда. — Не вы. Не наши отношения. Не то, что между нами произошло.
На слове «отношения» ее голос едва заметно меняется. Она сразу берет чашку, хотя капучино еще слишком горячий.
Я замечаю и продолжаю.
— Именно поэтому я здесь.
Я достаю из папки проект, присланный Воронцовыми, и кладу перед ней.
— Сегодня утром их представитель связался с моим семейным юристом. Они предлагают добровольное установление отцовства и определение места проживания Миши у них до завершения всех процедур. Мне готовы предоставить неограниченное общение.
— Как великодушно.
— Я отказался.
Она поднимает на меня глаза.
— Почему?
Вопрос задевает сильнее, чем должен.
— Потому что Миша не предмет переговоров. И потому что они пытаются исключить вас из его жизни.
— А вчера это пытались сделать вы.
— Знаю.
Надежда опускает взгляд на бумаги. Читает быстро, профессионально. На втором листе ее губы сжимаются.
— Они уже обсуждают содержание.
— Да.
— И место проживания без меня.
— Да.
— Очень удобно. Официальные опекуны договариваются с биологическим отцом, а женщина, которая растила ребенка три года, узнает об этом постфактум.
— Поэтому мы не будем действовать по их схеме.
— Мы?
Она произносит слово осторожно, будто оно может оказаться ловушкой.
— Я устанавливаю отцовство. Затем мы добиваемся прекращения опеки Воронцовых и определяем место проживания Миши со мной.
Лицо Надежды мгновенно меняется.
— Со мной, — повторяю я, — не означает без вас.
— По закону означает именно это. Вы отец. Я посторонний человек.
— Вы не посторонний.
— Для вас сегодня — нет. Что будет завтра?
— Ничего не изменится.
— Вы не можете этого гарантировать.
— Могу.
— Нет, Степан. Вы можете пообещать. Это не одно и то же.
Я замолкаю. Она снова права, и это начинает раздражать меня самого.
— Я разговаривал с юристом, — говорю я. — На первое время можно оформить доверенности и согласия, чтобы вы могли решать вопросы лечения, обучения и представлять интересы Миши.
— Пока вы не отмените их.
— Я не отменю.
— Опять обещание.
Надежда берет вилку и отламывает маленький кусок булочки. Не ест. Просто крошит мягкое тесто на тарелке.
— Дальше возможно усыновление, — продолжаю я. — После установления отцовства и прекращения опеки.
— Возможно? — переспрашивает Надежда.
— Процедура займет время и потребует отдельного решения.
— А до ее завершения?
— Вы останетесь рядом.
— По вашей доброй воле.
Я смотрю на нее.
Этой фразы я не предусмотрел.
Вчера моя добрая воля закончилась в ту секунду, когда я увидел распечатку Елены.
Надежда это понимает. Я тоже.
— Должен быть способ закрепить ваше положение, — говорю я.
— Быстрого способа нет.
Я снова смотрю на документы. Отцовство. Прекращение опеки. Место проживания. Доверенности. Усыновление. Отдельные процедуры, месяцы неопределенности и все это время Надежда остается человеком, которого можно попытаться выдавить из жизни Миши.
Я смотрю на нее и впервые ясно представляю, что может произойти, если ничего не изменить. Воронцовы добьются своего, я оформлю отцовство, а Надежда останется за дверью чужого решения. Женщина, которая растила моего сына, будет ждать, разрешат ли ей увидеть его. Этого я не допущу.
Я перебираю варианты, отбрасываю один за другим и понимаю, что ответ лежит на поверхности.
— Нам нужно пожениться.
Надежда замирает. Вилка остается в ее руке. На кончике маленький кусочек булочки.
Впервые с начала встречи ее лицо полностью теряет защитное выражение. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и несколько секунд я вижу не юриста, который готов отражать каждый мой аргумент. Вижу женщину, которую целовал у нее дома. Женщину, которая ждала меня с двумя чашками и неровно нарезанным сыром. Женщину, к которой я ехал с вином в голове и с желанием впервые не спорить.
В ее взгляде вспыхивает что-то теплое. Надежда быстро опускает глаза, но я успеваю заметить. И именно поэтому должен объяснить все правильно.
— Что? — спрашивает она.
— Брак решит большую часть проблем.
Теплое сразу исчезает. Я понимаю, что начал не с того, но уже продолжаю:
— После установления отцовства мы будем действовать как семья. Вы официально останетесь рядом с Мишей, Воронцовым будет сложнее исключить вас из процесса. Затем начнем процедуру усыновления.
Из телефона доносится негромкое покашливание.
— Уточню, — говорит Карина Сергеевна. — Сам по себе брак родительских прав Надежде не даст. Усыновление все равно потребует отдельной процедуры.
— Я понимаю, — отвечаю я. — Но ее положение изменится.