Страница 55 из 74
Медицинские карты, копии назначений, договор с логопедом, подтверждения оплаты, фотографии Миши на занятиях, переписка с Людмилой Сергеевной, где она трижды пишет: «Наденька, ты сама реши, тебе виднее». Особенно красиво это выглядит рядом с ее вчерашним «нам нужно официально обсудить».
Миша сидит на полу и сортирует мои бумаги по совершенно собственной системе.
— Это важное, — сообщает он, складывая рисунок динозавра на справку от педиатра.
— Почему?
— Потому что красивое.
— В суде оценят.
— А это неважное, — он откладывает квитанцию за лекарства.
— Это как раз важное.
— Там ничего не нарисовано.
— У взрослых странные критерии.
— Я знаю. А что такое критерии?
Я улыбаюсь и целую Мишу в макушку.
В половине одиннадцатого звонят в дверь. Миша поднимает голову.
— Это дядя Степа?
Сердце делает болезненный толчок, но я сразу понимаю: нет. Степан не звонит дважды коротко и один раз длинно. Так звонит Людмила Сергеевна, потому что считает этот ритм более вежливым.
— Иди в комнату, — говорю я.
— А кто там?
— Бабушка с дедушкой.
Миша улыбается и бежит к двери раньше, чем я успеваю остановить.
— Бабушка!
Я открываю. На площадке стоят оба. Людмила Сергеевна в светлом пальто, с пакетами и мягкой тревогой на лице. Николай Петрович в темном костюме, с тонкой кожаной папкой под мышкой. Папка мне не нравится сразу. Люди редко приезжают с папками, чтобы просто обнять внука.
— Наденька, — Людмила Сергеевна тянется ко мне, касается щеки губами. — Ты совсем бледная.
— Не выспалась.
— Мы ненадолго.
Николай Петрович входит следом, даже не спрашивая разрешения. Оглядывает прихожую, детские ботинки, куртку Миши, клетку Шурика на тумбе. Хомяк сидит у прутьев и смотрит на него с подозрением. Редкий случай, когда мы с Шуриком полностью солидарны.
Людмила Сергеевна ставит на тумбу пакет с фруктами и Мишиными любимыми хлопьями. Обычные бабушкины гостинцы. Николай Петрович держит в руке кожаную папку и пустую дорожную сумку, сложенную вдвое.
Я смотрю на нее несколько секунд.
— А сумка зачем?
Людмила Сергеевна поправляет воротник пальто и отводит взгляд.
— Наденька, только не начинай сразу нервничать.
Отличное вступление. После таких слов обычно сообщают что-нибудь, от чего как раз самое время начинать нервничать.
— Я пока совершенно спокойна. Зачем вам сумка?
— Мы подумали, что мальчику будет лучше некоторое время пожить у нас, — отвечает Николай Петрович. — Пока ситуация не прояснится. Соберем самое необходимое и поедем.
— Какая ситуация?
— Надежда, не надо делать вид, что вы не понимаете.
Он проходит в гостиную и кладет папку на стол. Не открывает. Она просто лежит между нами как обещание неприятностей.
Людмила Сергеевна берет Мишу за плечи.
— Ты ведь давно хотел к нам с ночевкой, правда?
— На одну ночь, — уточняет Миша.
— Можно и подольше. У нас комната большая, дедушка обещал купить новый конструктор.
— А мама?
Людмила Сергеевна на секунду медлит.
Этой секунды хватает. Миша выскальзывает из ее рук и подходит ко мне. Прижимается боком к бедру.
— Я без мамы не хочу.
— Никто тебя не заставляет, — быстро говорит Людмила Сергеевна.
Николай Петрович смотрит на нее. Потом на меня.
— Мы должны думать не только о том, чего ребенок хочет прямо сейчас.
— А о чем?
— О стабильности. Вы в любой момент можете потерять работу. Вокруг вас конфликт. Биологический отец заявил о своих правах. Мы как опекуны не можем делать вид, что ничего не происходит.
— Я не потеряла работу.
Пока. Это слово снова встает между нами, хотя никто его не произносит.
— Наденька, — мягко вмешивается Людмила Сергеевна, — никто не отрицает, что ты очень помогла семье. Мы всегда будем тебе благодарны.
Помогла семье. Я чувствую, как внутри что-то медленно сжимается. Три года температуры, ночные кошмары, разбитые колени, каши, книжки, дни рождения, первые буквы, попытки объяснить шестилетнему мальчику, почему мама не вернется.
Помогла. Как будто однажды зашла с пакетом продуктов и задержалась на чай.
— Я не помогала семье, — говорю я. — Я растила Мишу.
У Людмилы Сергеевны дрожат губы.
— Он сын моей девочки.
— Я знаю.
— Тогда ты должна понять, как мне страшно. Сейчас появится этот Макаров и просто заберет его. У него деньги, связи, адвокаты. А мы что?
Вот она. Настоящая причина. Не только деньги, не только контроль. Страх потерять последнее, что осталось от Алисы. Я почти смягчаюсь.
Почти.
Но Николай Петрович уже открывает папку.
— Поэтому действовать нужно сейчас. Пока отец не оформил все под себя. Миша поживет у нас, а мы начнем переговоры с Макаровым как официальные представители ребенка.
— Переговоры о чем?
— О порядке общения, месте проживания, содержании.
Содержание. Конечно.
— И, полагаю, о сумме?
Людмила Сергеевна вздрагивает. Николай Петрович смотрит на меня холодно.
— Не опускайтесь до дешевых намеков.
— Тогда не говорите о ребенке языком коммерческого предложения.
Миша переводит взгляд с меня на него.
— Мам, а коммерческое предложение — это когда дорого?
Я прикрываю глаза.
— Иногда, малыш.
— А я дорогой?
В комнате становится тихо. Николай Петрович отводит взгляд первым. Людмила Сергеевна бледнеет. Я присаживаюсь перед Мишей и беру его за руки.
— Ты бесценный. Это значит, что тебя вообще нельзя продавать, покупать и обсуждать как вещь.
— Хорошо, — серьезно говорит он. — А Шурик?
Из клетки раздается громкий металлический стук. Шурик словно требует ответа.
— Шурик тоже. Хотя иногда я готова отдать его даром.
Миша фыркает и обнимает меня за шею. Смех выходит короткий, но напряжение в комнате чуть отпускает.
Я встаю.
— Миша сегодня никуда не поедет.
— Надя, — начинает Людмила Сергеевна.
— Любые изменения места проживания ребенка обсуждаются через моего юриста. Письменно.
Николай Петрович медленно закрывает папку.
— Вашего юриста?
— Да.
— Вы забываетесь. Официальные опекуны Миши мы, и его постоянное место проживания определено у нас.
Пальцы у меня холодеют. Карина Сергеевна предупреждала, что именно документы станут их главным оружием. Слышать это вслух все равно страшно.
Я заставляю себя выпрямиться.