Страница 54 из 74
Глава 27
Надежда
— Алло, Карина Сергеевна? Это Надежда Соболева. Простите за поздний звонок. Мне нужна консультация по ребенку. Срочно.
На другом конце несколько секунд тихо. Я успеваю представить, как Карина Сергеевна смотрит на часы, вспоминает, кто такая Надежда Соболева, и решает, достаточно ли слово «срочно» убедительно в половине десятого вечера.
— Надя? — наконец спрашивает она. — Что-то случилось?
— Да.
Из комнаты доносится грохот. Потом Мишин голос:
— Мам, все нормально! Мы играем!
Я закрываю глаза.
— У меня хотят забрать ребенка.
— Понятно, — спокойно говорит Карина Сергеевна. — Тогда давайте сначала самое важное. Ребенок сейчас с вами?
— Да.
— Ему угрожает непосредственная опасность? Кто-то пытается его забрать прямо сейчас?
— Нет. Пока нет.
Слово «пока» неприятно цепляется за язык. В последние дни оно вообще стало слишком популярным. Все вокруг используют его так, будто заранее знают, что моя жизнь скоро закончится и начнется какая-то другая, утвержденная взрослыми людьми с документами.
Я прикрываю дверь и сажусь за стол. Передо мной остывший чай, папка с доверенностью и тарелка с яблоком, которое я нарезала Мише, но он после совещания с Шуриком решил, что яблоко может подождать до утра, а печенье нет.
— Рассказывайте с самого начала, — говорит Карина Сергеевна.
Я рассказываю. Про Алису. Про Воронцовых. Про три года, которые Миша живет со мной. Про то, что официальными опекунами числятся Людмила Сергеевна и Николай Петрович, а фактически к врачам хожу я, температуру сбиваю я, на кружки вожу тоже я. Как и варю каши, не сплю ночами, ищу потерянные варежки и выманиваю Шурика из-под дивана. Про Степана…
На его имени голос все-таки дрогнул. Совсем немного, но Карина Сергеевна слышит.
— Биологическое отцовство подтверждено официальной экспертизой?
— Да.
— Результат у него?
— Да.
— Он уже обратился в суд или органы опеки?
— Насколько я знаю, нет.
— А официальные опекуны?
— Сегодня звонили. Сказали, что хотят обсудить, где Мише будет спокойнее. Официально.
Карина Сергеевна негромко выдыхает.
— Хорошо. То есть плохо, но ситуация пока управляемая.
— Очень обнадеживает.
— Я семейный юрист, Надя. Мы редко звоним клиентам со словами: «Поздравляю, все прекрасно, можете расслабиться».
— Жаль. У вас был бы чудесный рекламный слоган.
Она коротко смеется, и это неожиданно помогает. Не спасает, но хотя бы возвращает ощущение, что я разговариваю с живым человеком, а не с голосовым меню судебной системы.
— Теперь без шуток, — говорит Карина Сергеевна. — Формально ваша позиция слабая. Вы не мать, не опекун и не усыновитель. Биологический отец может установить отцовство и заявить требования. Воронцовы имеют действующий статус опекунов.
Я сильнее сжимаю телефон. Пальцы холодеют.
— То есть я могу потерять его?
— Можете.
Прямой ответ бьет больнее любых мягких формулировок Людмилы Сергеевны.
Я смотрю на темное окно. В стекле отражается женщина с бледным лицом и телефоном у уха. Очень собранная. Просто образцовая. Только плечи подняты почти до ушей.
— Но это не значит, что вы проиграли, — продолжает Карина Сергеевна. — Фактическое воспитание ребенка, постоянное проживание, эмоциональная привязанность, участие в лечении, образовании и содержании имеют значение. Особенно если мальчик считает вас своим главным взрослым.
— Считает.
Голос выходит тише, чем хотелось бы.
— Тогда будем это доказывать. Медицинские документы, договоры с кружками, чеки, переводы, переписки с Воронцовыми, свидетельства няни, соседей, педагогов. Все, где видно, что именно вы занимались Мишей каждый день.
— У меня нет чеков на три года каши и носков.
— Чеки на носки не обязательны. Хотя при вашей любви к документам я немного разочарована.
— Могу начать хранить с завтрашнего дня.
— Начните с более полезного. Утром составьте список свидетелей. И ничего не подписывайте без меня.
В этот момент дверь кухни медленно открывается. В щель просовывается Мишина голова.
— Мам, а если Шурик сам открыл клетку, это считается побегом или прогулкой?
Я смотрю на него. Потом на пустую клетку, которую он держит в руках.
— Карина Сергеевна, одну секунду.
— Я все слышала, — невозмутимо отвечает она. — Свидетелем хомяк быть не может.
— Жаль. У него богатый жизненный опыт.
Я закрываю микрофон ладонью.
— Где Шурик?
— Он был здесь.
— Миша.
— Потом его здесь не было.
— Это я уже поняла.
— Но он далеко не ушел. Наверное.
Очень полезное уточнение.
Я встаю, заглядываю под стол и сразу вижу рыжую заднюю часть, торчащую из моей сумки. Шурик, не теряя времени, исследует внутренний карман, где лежат запасные ключи и упаковка салфеток.
— Нашелся, — говорю я в телефон, вытаскивая его за округлый бок. — Продолжайте.
— И еще, Надя. Если Воронцовы приедут, не отдавайте им ребенка «на пару дней», «до выяснения» или «чтобы все успокоились». Такие временные решения иногда становятся новой фактической реальностью.
В груди сжимается так резко, что я прижимаю Шурика к себе сильнее. Он возмущенно фыркает.
— Они могут забрать его силой?
— Без решения суда или действий органов опеки — нет. Но они официальные опекуны, поэтому конфликт будет неприятным. Не провоцируйте, не угрожайте, не мешайте общению. Просто фиксируйте все и повторяйте, что любые изменения места проживания обсуждаются через юриста.
— Поняла.
— И постарайтесь сегодня поспать.
Я смотрю на папку, пустую клетку и хомяка, который пытается вырваться из моих пальцев.
— Обязательно. Сразу после того, как перестану представлять все возможные судебные процессы.
— Начните хотя бы с того, чтобы лечь в кровать. Остальное обсудим завтра. Держите меня в курсе.
Мы прощаемся. Я кладу телефон и еще несколько секунд стою посреди кухни с Шуриком в руках.
— Вот видишь, — говорю ему. — Тебя даже в свидетели не берут.
Шурик смотрит на меня черными бусинами глаз и продолжает вырываться.
— Очень правильная жизненная позиция.
Я ложусь в два, встаю в семь. В голове список, в руках папка. К десяти я успеваю собрать половину папки.