Страница 42 из 74
Глава 20
Степан
Воробей едет на панели, и это выглядит абсурдно.
В моей машине, где обычно нет ничего лишнего, кроме документов, воды и пары зарядок теперь сидит серый плюшевый воробей с круглыми нелепыми глазами. Миша торжественно посадил его туда перед выездом:
— Он будет помогать тебе рулить, — сообщил он.
— У меня есть навигатор.
— Навигатор не воробей.
С этим трудно спорить. Я и не спорю.
Теперь Миша спит на заднем сиденье. Сначала он упрямо доказывал, что совсем не устал, потом сообщил, что просто «немного закрыл глаза для проверки», и через минуту уже дышал ровно и глубоко.
Соболева сидит рядом с ним. Одной рукой придерживает его куртку, другой держит сумку. Смотрит в окно, и в вечернем свете ее лицо кажется мягче. Усталость никуда не делась, но появилось что-то еще. Осторожное, почти невозможное после всего, что было утром. Иногда она поправляет мальчику воротник, проверяет, удобно ли лежит голова. Делает это автоматически, будто ее руки знают больше, чем она сама готова признать.
Я веду машину и стараюсь не смотреть в зеркало слишком часто.
Не получается. Взгляд прилипает к отражению ее профиля, к тому, как она откидывает волосы, к линии шеи, открытой воротом пиджака. Я сжимаю руль сильнее.
У ее дома паркуюсь у подъезда и выхожу первым. Миша просыпается не сразу. Сначала морщится, потом открывает один глаз, видит меня и сонно спрашивает:
— Мы приехали?
— Приехали.
Он сонно кивает, уже собирается снова закрыть глаза, но вдруг вспоминает главное:
— Воробушка не забудьте.
Я смотрю на панель. Серый плюшевый воробей сидит у лобового стекла с таким видом, будто действительно следил за дорогой лучше навигатора.
— Ты же подарил его мне, — напоминаю я.
Миша моргает. Думает. Серьезно, как человек, которого поймали на юридической тонкости.
— Подарил, — соглашается он. — Но можно я его сегодня домой возьму?
— На каком основании?
— На ночевательном.
Соболева тихо кашляет и отворачивается к окну. Я вижу, как дрогнули ее губы.
— Ночевательном? — уточняю я, чувствуя, как уголок рта предательски тянется вверх.
— Ну да. Он еще маленький. Ему одному в машине страшно. А завтра я тебе верну.
Я беру воробушка с панели, ощущая пальцами мягкую, чуть потрепанную ткань. Протягиваю Мише. Он прижимает игрушку к себе и довольно улыбается.
— Он все равно теперь тоже наш.
Миша говорит «наш» так спокойно, будто вопрос принадлежности уже решен, согласован и не подлежит обжалованию. От этого внутри становится странно тесно. В машине достаточно места, вечер тихий, ребенок сонный, а мне вдруг некуда деть собственные руки.
Поднимаемся в квартиру. Миша идет сам, но цепляется за перила и за Соболеву, а зайдя в прихожую, протягивает мне воробья.
— Подержи. Я обувь сниму.
Я беру игрушку. Стою в прихожей чужой квартиры с плюшевым воробьем в руке и понимаю, что с утра точно недооценил масштаб выходного.
Соболева снимает с Миши куртку, отправляет его мыть руки и переодеваться. Он уходит, напевая что-то про «воробушка на работе», а мы остаемся вдвоем.
Я вдруг понимаю, что не знаю, что делать дальше. Обычно в любой ситуации есть понятный порядок: войти, обсудить, решить, уйти. Здесь порядка нет. Есть сонный ребенок в ванной, женщина, которая весь день то смеялась, то пугалась собственного смеха, и плюшевый воробей в моих руках.
— Я не умею это делать, — говорю сам не знаю зачем.
Соболева поднимает на меня глаза. В них осторожность и что-то еще, что я не решаюсь назвать.
— Что?
— Быть рядом с ребенком. Не как человек, который решает проблему. Не как тот, кто оплачивает, организует, контролирует. Просто… рядом.
Она долго молчит. Слышно только воду в ванной и Мишино невнятное «ла-ла-ла». Ее пальцы сжимают край рукава, потом отпускают.
— Сегодня у вас местами получалось.
Смешно, но эта фраза действует сильнее любой похвалы. В груди разливается что-то теплое, почти болезненное.
— Местами — это уже показатель?
— В вашем случае — почти прорыв.
Я поднимаю глаза. Она понимает, что сказала, и быстро отворачивается. Щеки у нее чуть розовеют в свете лампы.
— Чай? — спрашивает она.
Я смотрю на нее.
Сказать «нет» было бы правильно. Мы и так зашли слишком далеко для одного дня. Сегодня был парк, автодром, воробей, Мишино «всей семьей», ее смех и мое дурацкое желание задержаться еще на пять минут. Пальцы сами собой сжимают мягкую игрушку.
Но я не говорю «нет».
— Чай, — отвечаю.
Она кивает, проходит на кухню, и в этот момент из ванной выходит Миша. Уже в пижаме и с сонным лицом. Воробушка он забирает у меня так, будто проверяет сохранность ценного груза. Делает два шага в сторону спальни, потом возвращается и отдает игрушку мне.
— Это смелый воробушек, — объясняет он. — Пусть он будет с тобой. А то я с мамой сплю, а ты один.
Он подходит к Соболевой, обнимает ее крепко, привычно.
— Спокойной ночи, мам.
Она целует его в макушку.
— Сладких снов, малыш.
Потом он поворачивается ко мне. Я успеваю только напрячься. Он подходит и обнимает меня. Быстро. Неловко. Сонно. Будто это совершенно естественно — обнять человека, которого ты знаешь меньше месяца. После дня, где были машинки, мороженое и воробей.
Я замираю. Руки на секунду остаются в воздухе. Соболева тоже замирает. Я вижу, как она вцепилась пальцами в край кухонного проема.
Миша бормочет мне куда-то в свитер:
— Спокойной ночи, дядя Степа.
Я очень осторожно опускаю ладонь ему на плечо. Оно теплое, маленькое, живое. Пальцы чуть дрожат.
— Спокойной ночи, — голос садится.
Миша уходит в комнату. Дверь прикрывается.
Я стою и понимаю, что за сегодня это уже второй раз, когда шестилетний ребенок делает что-то простое, а у меня внутри перестают работать все привычные механизмы.
Соболева стоит у кухонного проема и тоже молчит. Кажется, мы оба понимаем: все, что произошло сегодня, уже невозможно аккуратно убрать обратно в папку с документами. И это пугает больше, чем любой результат теста.
Чай мы пьем почти молча. Нет, не так. Чай стоит на столе и остывает, а мы делаем вид, что его пьем. Соболева стоит напротив стола, прислонившись к подоконнику, но не расслабляется до конца. Я вижу по ее напряженным плечам, по пальцам, которые обхватывают чашку, по тому, как она иногда замирает и прислушивается к тишине в комнате Миши.