Страница 43 из 74
Сегодня она смеялась в парке. Спорила со мной у автодрома. Смотрела на воробушка так, будто он вот-вот разрушит всю ее оборону. А сейчас снова собирает себя обратно. Прячет за этой чашкой, за ровной спиной.
— Он быстро привязывается, — прерывает она тишину.
— Миша?
— Да.
Я смотрю на нее. Она не поднимает глаз. Ресницы дрожат.
— Я понял.
— Нет. — Она все-таки смотрит на меня. Взгляд жесткий, но под ним что-то хрупкое. — Вы не поняли. Он может шутить, смеяться, дарить воробушка и говорить «наш», а потом, если взрослые все сломают, он будет молчать. Очень долго. Так, будто все в порядке.
В груди неприятно сжимается.
— Я не собираюсь делать ему больно.
Она усмехается. Тихо, устало, с горечью, которая не прячется.
— Никто не собирается. Обычно так и получается.
Я мог бы обидеться. Мог бы ответить резко, и еще вчера, возможно, ответил бы. Сегодня не хочу.
— Вы все время ждете удара, — говорю я.
— А вы все время забываете, что умеете бить.
Она говорит это спокойно, без обвинения, как факт. И этот факт остается между нами, тяжелый, как бетонная плита.
Тишина становится плотнее, почти осязаемой. Я слышу, как тикают часы на стене, как за тонкой стенкой ровно дышит Миша. И вдруг понимаю: если сейчас встану и уйду, это будет правильно. А если останусь еще на минуту — нет.
Я остаюсь.
Встаю из-за стола. Она не двигается. Только следит за мной взглядом, уже понимая, что происходит. Ее пальцы сжимают чашку сильнее.
Я подхожу медленно. Даю ей время отступить, сказать «не надо», отвернуться, снова стать юристом, матерью, человеком с тысячью причин держаться подальше. Она не отступает. Только плечи становятся еще прямее.
Я останавливаюсь рядом. Между нами меньше шага. Я чувствую тепло ее тела, слышу ее частое, неровное дыхание. Она не двигается. Пальцы все еще сжимают ручку чашки, поэтому я осторожно забираю ее и ставлю на стол. Наши руки почти касаются.
— Вы опять решаете проблему? — спрашивает она тихо.
— Нет.
— Тогда что вы делаете?
Хороший вопрос.
У меня нет на него правильного ответа. Есть только сегодняшний день, в котором Миша смеялся, называл нас семьей, дарил воробушка и обнимал меня на ночь так, будто я имел на это право. Есть Надя, стоящая слишком близко, с запахом волос, который я запомнил еще в прошлый раз. Есть ощущение, что если я сейчас отступлю, то совру себе сильнее, чем когда-либо.
— Не знаю, — говорю честно.
Она смотрит на меня. В ее глазах растерянность, страх, что-то еще, что она не хочет показывать. И почему-то именно после этого она не отступает.
Я целую ее. Коротко, почти осторожно. Сначала только касание, проверка. Потом она отвечает — не сразу, осторожно, но отвечает. Я чувствую, как ее пальцы сжимают мой рукав. И от этого короткого движения прежняя дистанция перестает существовать. На секунду все становится слишком настоящим. Не клиника, не документы, не возможное отцовство, не чужие годы. Просто ее губы, ее дыхание, ее пальцы на моем запястье — и это невозможное чувство, что я не решаю проблему, а впервые за долгое время сам в нее попадаю.
Она отстраняется первой. Резко не отходит, но возвращает между нами воздух. Опускает глаза, потом снова смотрит на меня. Щеки у нее горят.
— Степан…
Я жду. Она смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то важное. И не может. Губы приоткрыты, пальцы все еще на моем рукаве.
— Что? — спрашиваю.
Она качает головой.
— Ничего. Просто… сегодня было слишком хорошо.
— Это проблема?
— Для нас — да.
Смотрю на нее и понимаю: она чего-то не договаривает. Что-то давит, мешает дышать, заставляет отводить взгляд. Но она молчит.
— Мне надо проверить Мишу, — говорит она.
Я понимаю: это не про Мишу. Точнее, не только про него.
— Я поеду, — говорю.
Она не удерживает. Только кивает.
В прихожей мы почти сталкиваемся плечами. Слишком мало места, слишком много недосказанного. Я чувствую запах ее духов, вижу, как бьется жилка на шее.
— Спасибо за день, — говорит она.
— Спасибо за чай.
— Вы его почти не пили.
Она вдруг улыбается, и этого достаточно, чтобы уезжать стало сложнее. Пальцы чешутся остаться, коснуться еще раз, сказать что-то, что сделает этот вечер не законченным, а только начатым.
Но я выхожу.
В машине темно и тихо. Сажаю воробья на панель, он смотрит на меня с иронией. Глупый, серый, официальный свидетель полной потери моего контроля.
— Не смотри так, — говорю ему.
Разумеется, он смотрит. Я завожу двигатель, но не трогаюсь с места. Смотрю на свет в окне ее квартиры.
Достаю телефон, чтобы проверить время, и вижу сообщение из лаборатории.
«Результат ДНК-исследования будет готов завтра до 18:00.»
Несколько секунд я не двигаюсь. Потом кладу телефон на колено и смотрю через лобовое стекло на ее подъезд. В голове одновременно Мишино «мы гуляли всей семьей», воробушек на панели, Надя, которая сказала «было слишком хорошо», и поцелуй, после которого прежняя дистанция окончательно перестала существовать.
Завтра придет результат.
А я сижу в машине с плюшевым воробьем на панели и понимаю: каким бы ни был ответ лаборатории, после сегодняшнего дня чужими они уже не будут.