Страница 33 из 74
Глава 16
Надежда
Утро начинается с пустой клетки на столе. Я сажусь на кровати и несколько секунд смотрю в стену, пока не вспоминаю: Шурика дома нет.
Голова тяжелая, во рту сухо, внутри неприятно ноет. Вчера, когда Миша сказал «наверное, в офисе остался», я не поверила. Перерыла всю квартиру, заглянула под шкаф, за диван, даже в стиральную машину — вдруг? Шурика нет. Значит, он действительно там, у Степана.
Я уже представляю, как изменилось его лицо, когда он увидел Шурика, конечно же, в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте. Я невольно зажмуриваюсь.
А вдруг он вчера вообще не приезжал в офис? Или приезжал, но Шурика не заметил? Тогда у меня есть шанс найти хомяка первой и сделать вид, что ничего не произошло. Да! Надо срочно ехать в офис Степана.
— Миша, сынок, просыпайся! — кричу сыну и бегу готовить завтрак.
— Мам, мы за Шуриком поедем? — Миша появляется в дверях сонный, взлохмаченный, динозавр под мышкой. — Он там, наверное, уже начальником стал.
— Надеюсь, что нет, — говорю я, размешивая кашу.
Пока Миша завтракает, я собираю документы и дважды проверяю папку, хотя прекрасно помню: все на месте. В голове вспыхивает доверенность Корсакова — он ждет ее сегодня, я должна подготовить текст, вставить в пакет, сделать так, чтобы Степан подписал не глядя. Выкидываю мысль, но она возвращается, и дыхание сбивается.
— А если Шурик всю ночь грыз документы? — Миша смотрит серьезно, пока я застегиваю ему рубашку.
Замираю. Вариант звучит слишком правдоподобно.
— Будем надеяться, он выбрал не самые важные.
— Он умный, — уверенно заявляет Миша. — Он найдет самые важные.
— Вот именно это меня и беспокоит.
Выходим, ловим такси. По дороге я смотрю в окно, почти не слушая Мишины рассуждения о хомячьей карьере. Внутри тревожно, но не только из-за хомяка.
Я почти не спала. Даже хуже, чем после того вечера с фотографией Алисы. В голове все время крутились одни и те же куски: Степан в моей кухне, его поднятая рука, резкий шаг назад, потом Корсаков с его спокойным «доверенность должна быть внутри». А теперь еще Шурик, который остался в офисе именно в тот день, когда Степан не появился после всего, что между нами почти случилось.
Хомяк как будто специально решил стать связующим звеном между моим чувством вины, чужой сделкой и мужчиной, от которого мне срочно надо держаться подальше. Прекрасно. Просто семейная сага в миниатюре, с рыжим диверсантом в главной роли.
В офис мы приезжаем чуть раньше девяти.
Приемная выглядит как всегда: Марина за стойкой, графин с водой, ровные папки, утренний деловой шум. Но сегодня в этом порядке есть что-то слишком натянутое. Марина поднимает голову сразу, и по ее лицу я понимаю: нас ждали.
— Доброе утро.
— Доброе.
Она переводит взгляд на дверь кабинета, и я понимаю: он там. И что-то не так.
— Степан Евгеньевич ждет вас, — говорит она тихо. Слишком тихо.
Я хмурюсь. Ждет? Обычно он не ждет. Обычно он в кабинете, я захожу, мы работаем. А сейчас — «ждет». И голос у Марины осторожный.
— Вы проходите к Степану Евгеньевичу, а Миша пока со мной посидит, — говорит она.
Внутри неприятно екает.
— Марина, а хомяка не находили? Миша уверен, что Шурик вчера остался здесь — спрашиваю я.
— Он тоже в кабинете. Проходите.
И тут все встает на свои места. Значит, Шурика нашли. И, судя по лицу Марины, ночевка хомяка в кабинете генерального директора прошла не в формате «все нормально». Что ж, придется снова выслушать речь о моей безответственности.
Я ставлю клетку и поворачиваюсь к Мише.
— Посиди здесь, хорошо?
— А Шурик? — он смотрит на меня.
— Я сейчас поговорю с дядей Степой и вынесу Шурика.
— А дядя Степа подружился с Шуриком?
— Конечно, подружился. Посиди с Мариной. Я быстро.
В кабинете пахнет кофе и бумагой. На столе лежат документы по сделке и стеклянная ваза с Шуриком внутри. Хомяк сидит спокойно, умывается. Единственный, у кого никаких проблем и переживаний.
Я перевожу взгляд на Степана.
Он стоит у окна. Свет падает сбоку, подчеркивая жесткую линию скул и тени под глазами. Он почти не спал. Я замечаю это сразу и тут же злюсь на себя за то, что замечаю.
— Доброе утро, — говорю я.
— Сядьте.
— Я постою.
Он поворачивается ко мне полностью. Так медленно, будто дает мне время понять, что сейчас будет сложный разговор.
— Сядьте, Надежда.
Голос не грубый, но в нем нет и намека на выбор. Я опускаюсь в кресло, кладу папку на колени и заставляю пальцы не сжиматься в замок. Он не садится. Несколько секунд просто смотрит на меня, и с каждой секундой мне все сильнее кажется, что этот разговор не о Шурике и не о сделке.
— Шурика я заберу, — говорю, чтобы нарушить тишину. — Спасибо, что…
— Это потом, — перебивает он. — Сейчас речь о другом.
Внутри все стынет.
— О чем?
Он не отвечает сразу. Смотрит, и я чувствую, как под этим взглядом становится трудно дышать. Грудь сдавливает, ладони холодеют.
— Алиса Кравцова, — произносит он.
Я моргаю.
— Что Алиса?
— Расскажите мне о вашей подруге. О матери Миши.
Я сжимаю пальцы на коленях. Ногти впиваются в ткань брюк.
— Что вы хотите знать?
— Все.
— Я не понимаю…
— Кто отец ребенка?
Воздух в кабинете становится плотным, как перед грозой. Я чувствую, как сердце начинает биться чаще, но я стараюсь держать лицо.
— Я не знаю. Она никому не говорила.
Степан чуть наклоняет голову.
— Совсем никому?
— Никому. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Я спрашивала несколько раз. Она уходила от ответа. Говорила, что это неважно, что она справится сама. Я думала, может быть, тот человек был не свободен. Или она не хотела с ним связываться. Я не знаю.
Степан сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном.
— Вы были близкими подругами.
— Да.
— Настолько близкими, что после ее смерти растите ее сына.
— Да.
— И она ни разу не сказала?
Внутри поднимается горячая, спасительная злость, потому что страх уже начал подползать слишком близко.
— Вы сейчас в чем меня обвиняете?
— Пока ни в чем.
— Плохо получается.
Он не моргает. Смотрит с холодной, пугающей прямотой, от которой хочется отвести глаза. Но я не отвожу.
— Когда родился Миша?
— Вы действительно собираетесь устраивать мне допрос?
— Дата рождения.
— Вы знаете, что это звучит отвратительно?
— Дата, Соболева.