Страница 32 из 74
— После аварии… Ребенка сначала забрали мать Алисы и ее муж, Воронцов. Оформили опеку. А живет пацан с подругой Алисы Надежда, кажется. Неофициально. Формально решения и выплаты у опекунов, а ежедневная жизнь ребенка на ней. Такая вот договоренность.
— Ты уверен?
— Насколько могу. Люди говорят, мальчик живет с Надеждой. Она им занимается каждый день.
Перед глазами сразу возникает Надя на кухне. Надя, которая сказала: «Я растила Мишу с тех пор». Я растила. Не «помогала». Не «иногда забирала». Растила.
— Почему ребенок у нее, если опекуны Воронцовы?
— Насколько я понял, им тяжело. Возраст, привычная жизнь, не готовы были тащить маленького ребенка каждый день. А Соболева была рядом с Алисой, ребенок к ней привык. Все договорились. Воронцовы официально опекуны, она фактически с ним живет и занимается.
— Все договорились, — повторяю я.
Получается тихо.
— Ну… да. Типа всем удобно.
Всем удобно. Воронцовы сохраняют статус. Деньги. Право решать. Соболева растит ребенка. А я…
Я вообще не существую в этой схеме. Шесть лет. Я не существую шесть лет.
— Они знали, кто отец? — спрашиваю я.
— Понятия не имею. Ты сам понимаешь, если Алиса никому не говорила…
— Она могла сказать матери.
— Могла.
— Или подруге.
Пауза.
— Могла, — осторожно говорит Глеб.
Вот здесь внутри становится особенно холодно. Надя. Ее глаза вчера на кухне. Ее рука на моем локте. Ее голос: «Вы меня пугаете».
Знала? Не знала? Если знала, почему молчала? Если не знала, почему у меня все равно такое чувство, будто меня только что ударили?
Я медленно сжимаю свободную руку в кулак. Ногти впиваются в ладонь, и эта боль хотя бы понятная.
— Скинь мне все, что нашел.
— Степан, — Глеб впервые за весь разговор говорит мое имя не как старый знакомый, а как человек, который понимает, куда все идет. — Ты сейчас не делай резких движений.
Я смотрю на стеклянную вазу.
Шурик сидит на белых камнях, держит в лапах орех и смотрит на меня своими черными бусинами. Абсурдная, рыжая точка в кабинете, где только что рухнуло шесть лет моей жизни.
— Поздно, — говорю я.
— Что?
— Скинь информацию.
Я отключаюсь.
Телефон остается в руке. Я еще несколько секунд держу его у уха, хотя разговор уже закончился. Потом аккуратно кладу на стол.
Слишком аккуратно. На столе документы по сделке. Папки. Ручка. Телефон. Ваза с задержанным хомяком. Все на своих местах.
Кроме меня.
Я резко разворачиваюсь и прохожу к окну. Стекло отражает кабинет, мое лицо, белый ворот рубашки, жесткую линию плеч. В отражении я выгляжу спокойно.
Хорошая шутка. В висках стучит. Алиса родила сына. Михаил Кравцов. Отец не известен. Людмила Сергеевна и Воронцов оформили опеку. Соболева растит его по факту. Шесть лет.
Я смотрю вниз, на огни города, и внутри поднимается ярость.
На Алису за молчание. На Воронцовых за удобную схему. На Соболеву за то, что она стоит в центре всего этого, даже если сама не понимает где. На себя за то, что не заметил. За то, что сидел рядом с мальчиком, смотрел на его лицо, слушал его вопросы, держал его сонного под боком и не сложил очевидное раньше.
Шурик скребет лапами по стеклу. Я оборачиваюсь.
— Что? — говорю тихо. — Тоже считаешь, что ситуация вышла из-под контроля?
Он продолжает скрести.
— Согласен.
Я подхожу к столу, беру телефон и смотрю на экран.
Надя Соболева.
Мой палец застывает над экраном. Звонить сейчас? Спрашивать? Срываться?
Нет.
Не сегодня. Сегодня я не готов слышать ее голос. Сегодня, если она скажет что-нибудь не то, я сорвусь. А мне нужны не эмоции. Мне нужна правда. И я хочу видеть ее лицо, когда задам этот вопрос. Хочу смотреть в глаза и понимать, врет она или нет.
Я кладу телефон обратно, открываю календарь, смотрю на завтрашнее утро и стираю первую встречу.
Завтра сначала будет Соболева.
Если Миша мой, мне лгали шесть лет. И завтра я узнаю, кто именно.