Страница 31 из 74
Я медленно встаю. Если это мышь, охрана завтра получит очень содержательную беседу о санитарном состоянии этажа. Если это пакет, у меня, видимо, уже начались слуховые галлюцинации на фоне Алисы Кравцовой и ребенка, который слишком похож на меня.
Выхожу в приемную и вижу у ножки дивана маленький рыжий комок. Сидит и умывается. Лапкой по морде, лапкой по уху — сосредоточенно, деловито, будто он здесь главный, будто его совершенно не смущает поздний вечер, пустой офис и мое присутствие.
Я останавливаюсь. Он тоже. Мы смотрим друг на друга.
— Только тебя сейчас не хватало, — говорю я в пустоту.
Шурик на секунду замирает, поворачивает морду в мою сторону. Смотрит. В его глазах ни тени раскаяния. Вообще-то, он тут по делу. Потом моргает черными бусинами глаз и продолжает умываться.
Я оглядываю приемную. Клетки нет. Соболевой нет. Мальчика нет. Значит, они уехали и даже не поняли, что один представитель их хаотичного семейства остался у меня в офисе.
Скорее всего, поймут вечером.
И я почти вижу, как Соболева стоит посреди квартиры с пустой клеткой в руках, как у нее сначала бледнеет лицо, потом сжимаются губы, потом начинается это ее героическое «я все сейчас решу».
Можно позвонить.
Нужно позвонить.
Я достаю телефон, нахожу ее номер и несколько секунд смотрю на экран. Не нажимаю.
После вчерашней кухни, фотографии Алисы и того, что сейчас жду ответа от Глеба, разговаривать с Соболевой я не готов. Я не знаю, что именно скажу первым. И не уверен, что это будет про хомяка.
Телефон возвращается на стол.
— Значит так, — говорю Шурику. — До выяснения обстоятельств вы задержаны.
Он делает вид, что не понимает юридическую часть претензии.
Я наклоняюсь, накрываю его ладонью и поднимаю. Шурик возмущенно шевелит усами, но в целом ведет себя спокойнее некоторых участников сделки.
В кабинете быстро оцениваю варианты. Коробка из-под бумаги А4 занята документами, и переселять туда хомяка поверх приложений к договору я не готов даже сегодня. На тумбе у окна стоит широкая стеклянная ваза с декоративными сухоцветами и какими-то белыми камнями на дне. Подарок от дизайнеров, кажется. Или от Елены. Неважно.
Я вытаскиваю сухоцветы, кладу их на тумбу и опускаю Шурика в вазу.
Он тут же осматривается.
Потом ставит передние лапы на стекло и смотрит на меня с явным вопросом: «А кормить?».
Я возвращаюсь в кабинет, беру из вазочки на столе миндаль и кидаю пару орешков в вазу. Шурик мгновенно оживает, хватает их передними лапами и принимается грызть с таким видом, будто именно за этим он сюда и пришел.
Я сажусь за стол. Смотрю на него. Потом на телефон.
Глеб молчит.
Жду.
Тишина давит. Я перечитываю документ, но смысл уходит быстрее, чем я успеваю его поймать. Шурик в вазе скребет лапами по стеклу, пытаясь выбраться, потом понимает, что не получается, и садится с обиженным видом.
— Что, не нравится? — спрашиваю я. — Мне тоже.
Он отворачивается.
Кидаю ему еще орешек. Он его игнорирует. Гордый, видите ли.
Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. В кабинете тихо, только кулер в зоне отдыха гудит да хомяк шуршит.
— Я не боюсь детей, — говорю я в пустоту. — Я не люблю хаос. Это разные вещи.
Шурик на мгновение замирает, будто слушает. Потом снова начинает возиться.
— Он не должен был так спокойно спать рядом. Со мной. Чужой мальчишка. А он просто пришел и лег. Как будто так и надо.
Шурик набивает щеку орешком.
— У него ее глаза. — Я сжимаю челюсть. — Нет. Не ее. Черт.
Хомяк смотрит на меня. В его взгляде спокойное, почти философское терпение. Будто он готов слушать хоть до утра, ему-то что.
— Если он мой, почему я не знал? — Я смотрю на свои руки. — Если она знала… — мысль обрывается, потому что дальше — только хуже.
А если не знала? Тогда она просто родила и умерла, не успев сказать никому. Тогда виноватых нет. А значит, я просто идиот, который семь лет строил империю, а спросить у бывшей девушки «ты беременна?» так и не догадался.
Шурик чихает.
— Да, понимаю, — говорю я. — Тоже не любишь неопределенность.
Он скребет лапой по стеклу, потом поворачивается ко мне спиной.
— Спасибо за участие, — говорю я беззлобно.
Звонок.
Телефон вибрирует на столе, и я беру его раньше, чем успевает пройти первый гудок.
Глеб.
— Да.
На той стороне несколько секунд молчат. И этого хватает, чтобы у меня в висках начал стучать пульс.
— Степ, — говорит Глеб уже без прежней иронии. — Я кое-что узнал.
Я медленно выпрямляюсь в кресле.
Шурик замирает в стеклянной вазе, будто тоже понимает: сейчас будет не про орехи.
— Говори.
— Только сразу: часть информации со слов людей. Документов, понятное дело, у меня нет.
— Говори уже.
Глеб выдыхает.
— Алиса после вашего расставания действительно уехала. Не сразу, но довольно быстро выпала из общего круга. Сначала все думали, что просто обиделась на весь мир, ты же ее помнишь.
Помню. Я помню слишком многое и сейчас ненавижу собственную память за точность.
— Дальше.
— Через какое-то время пошли разговоры, что она беременна.
Пальцы сильнее сжимают телефон.
— Через какое?
— Точно не скажу. Несколько месяцев после вас. Может, меньше. Я сейчас не хочу врать.
В кабинете становится слишком тихо.
— Родила? — спрашиваю я.
— Да.
Одно короткое слово. И от него в груди что-то резко проваливается.
Я встаю. Слишком быстро. Кресло откатывается назад и бьется о тумбу. Шурик дергается в вазе, белые камни тихо щелкают по стеклу.
— Имя ребенка.
Глеб молчит секунду.
— Михаил.
Я закрываю глаза. Михаил. Миша. Мальчик с динозавром. Мальчик, который спал у меня под боком и дышал так ровно, будто весь мир на пять минут остановился.
— Фамилия?
— Кравцов. По матери.
Я открываю глаза и смотрю на стол, на документы, на телефон, который все еще держу слишком крепко.
— Отец?
— Никто не знает. По крайней мере, люди говорят, что Алиса имя отца не называла. Вообще. Отшучивалась, злилась, уходила от темы. Кто-то думал, что мужчина женат, кто-то, что она сама не захотела связываться. Обычная каша из слухов.
Челюсть сводит.
— Она была замужем?
— Нет. Насколько я понял, официально нет.
Я медленно делаю вдох через нос. Не помогает.
— Ребенок сейчас где?
Голос звучит ровно. Глухо. Почти без интонации.
Глеб, кажется, тоже это слышит.