Страница 30 из 74
Глава 15
Степан
В офис я возвращаюсь уже после семи. За день успеваю выслушать банк, инвесторов, налогового консультанта и двух людей, которые почему-то считают, что слово «срочно» отменяет реальность. К концу рабочего дня голова должна быть забита цифрами, сроками и рисками, но стоит мне закрыть дверь кабинета, как вместо всего этого перед глазами снова встает деревянная рамка на тумбочке.
Алиса.
Я бросаю портфель на кресло, сажусь за стол и открываю папку по сделке. На первой странице знакомые формулировки, пометки Соболевой, мои правки на полях. Нормальная рабочая среда. Нормальные задачи. Все, за что можно зацепиться, чтобы не думать о чужой маленькой квартире, спящем мальчике и фотографии женщины, которую я не видел почти семь лет. Я смотрю в текст, вижу знакомые формулировки, но смысл ускользает. Строки есть. Я их читаю. Но мозг отказывается собирать буквы в слова, слова — в условия, условия — в риски.
Все раздражает.
Лампа светит слишком ярко, хотя я уже убавил ее до минимума. Телефон мигает красным непрочитанным сообщением от кого-то из инвесторов, надо ответить, но не могу заставить себя взять его в руки. На столе разложены отчеты, которые я должен был подписать еще утром, но они так и лежат нетронутыми. Даже моя любимая ручка, которая пишет всегда ровно и без помарок, сегодня скрипит, цепляется за бумагу, оставляя жирные, неровные линии.
Я перечеркиваю написанное, делаю новую пометку, тут же понимаю, что она не нужна, перечеркиваю снова. Закрываю папку. Открываю. Смотрю на первый лист, не читая. Перелистываю несколько страниц, возвращаюсь назад.
Идиотизм.
Я откидываю ручку, но через секунду снова беру ее в руки. Пальцы сжимают пластик слишком сильно. Мысли настойчиво возвращаются к мальчишке — к линии бровей, упрямому подбородку и этой складке между бровями во сне.
Почему я раньше не заметил?
Провожу ладонью по лицу. Сжимаю челюсть.
В голове возникает Миша, спящий у меня под боком. Как он съехал ниже, прижался всем теплым, доверчивым телом. Как дышал. Как я боялся пошевелиться. И как потом, в комнате, стоял и смотрел на фотографию, чувствуя, как внутри все рушится.
Я встаю, подхожу к окну. На улице давно стемнело, фонари горят ровными желтыми точками, внизу редкие машины, где-то далеко город, который не спит. А я стою и смотрю на свое отражение в стекле. Чужое, уставшее, злое лицо.
Злость цепляется за все подряд: за Алису, которая молчала; за Надю, которая оказалась слишком близко к этой истории; за себя, потому что я смотрел на мальчика и не видел очевидного; за саму ситуацию, которую нельзя закрыть приказом, подписью или разговором на пять минут.
И теперь каждый раз, когда закрываю глаза, передо мной стоит этот мальчик. С динозавром. Со словами: «Мама, я нашел папу!».
Возвращаюсь к столу. Сажусь и смотрю на телефон.
Я должен узнать правду. Не могу больше сидеть и гадать. Мне нужны факты. Даты, имена, хоть что-то.
Беру телефон в руки. Экран загорается, и я несколько секунд просто смотрю на список контактов. Листаю вниз, к старым, давно неиспользуемым именам.
Глеб.
Он когда-то был из той компании, где все знали все обо всех и еще полгода обсуждали это за чужой спиной. Отлично. Наконец-то это свойство будет полезным. Я смотрю на экран, выдыхаю через нос и нажимаю вызов.
Гудки. Три. Четыре. Я уже думаю, что он не возьмет — вечер, дела, семья, — когда в трубке раздается знакомый, чуть хрипловатый голос:
— Слушаю.
— Глеб, это Макаров, — говорю я. — Здравствуй.
Пауза. Секунда, другая. Он узнает меня по голосу, но не сразу, потому что мы не общались очень давно.
— Степан? — удивление, смешанное с осторожностью. — Вот не ожидал. Ты чего в такое время?
— Мне нужна информация.
— Какая?
— По Алисе Кравцовой.
Тишина. Он молчит достаточно долго, чтобы я понял: он знает что-то, но не уверен, стоит ли говорить.
— Алиса… — тянет он. — А тебе зачем?
— Скажем так, старые долги. — Мой голос звучит сухо, не располагает к дальнейшим вопросам.
Глеб вздыхает. Я слышу, как он отходит откуда-то, где шумно, в более тихое место.
— Степан, ты не знаешь?
— Что именно?
— Алиса погибла в аварии. Года три назад.
Я замираю. Даже дыхание останавливается на секунду, хотя внутри все уже знает. Надя говорила: «Она погибла три года назад». Я слышал это, но как-то мимо. А сейчас слово «погибла» бьет под дых.
— Я знаю, — говорю тверже, чем чувствую. — Мне нужно другое.
— Что?
— Где она была. С кем. Был ли у нее ребенок.
Глеб опять молчит. Я слышу, как он ходит по комнате.
— Слушай, я не знаю точно. Мы общались редко. Но… слышал, что ребенок у нее был. Пацана родила, вроде. Но это не точно, я не проверял. Кажется, она уехала из Москвы. Или вернулась к родным. Не помню точно. Был разговор, что у нее кто-то появился, потом еще что-то… Это все старые слухи. Она с тех пор мало с кем общалась.
— А от кого ребенок?
— Не знаю. Она не говорила. Может, и сама не знала, — он пытается пошутить, но я не смеюсь. — Слушай, Степан, ты бы у кого-нибудь другого спросил. У нее подруга была, Надя какая-то. Они близкие были.
Я сжимаю телефон сильнее.
— Я знаю.
— Ну тогда спроси у нее. Зачем через меня?
— Потому что хочу узнать раньше, чем спрошу.
Глеб замолкает. Он понимает, что я не отстану.
— Ладно, — вздыхает он. — Я позвоню паре человек. Может, вспомнят. Но быстро не обещаю.
— Сегодня позвонишь?
Он опять вздыхает, но не спорит.
— Хорошо. Постараюсь в течение часа узнать что-нибудь.
— Спасибо. Жду.
Я сбрасываю вызов и медленно кладу телефон на стол.
Погибла. Ребенок был. Все сходится. Но точного подтверждения нет. Смотрю на экран, который уже потух. Потом на папку с документами. На ручку. На пустое место, где лежал динозавр.
Жду.
За окном темно. В кабинете тихо. Глеб обещал позвонить в течение часа. Значит, я буду сидеть и смотреть на телефон. Каждую минуту. Пока не узнаю.
Я заставляю себя вернуться к документам. Пять минут. Десять. На одиннадцатой минуте в приемной что-то шуршит.
Сначала я не реагирую. Вентиляция, пакет. Марина могла оставить что-то на стойке. В большом офисе вечером всегда хватает звуков, которые днем тонут в голосах, звонках и шагах сотрудников.
Шорох повторяется. Уже ближе. Я поднимаю взгляд от папки и прислушиваюсь. Тихо. Потом снова: короткое, деловитое шуршание у дивана.