Страница 34 из 74
Я встаю. Кресло скрипит, откатывается назад.
— Шестого мая. Ему шесть. Весной будет семь.
Слова повисают в воздухе. Я вижу, как что-то меняется в его лице. Но это не эмоция, скорее расчет. Быстрый, беспощадный, в который вдруг попадаю и я, и Миша, и Алиса, и все эти годы.
— В документах отец тоже не указан?
— Нет.
— Почему?
— Потому что Алиса не указала.
— Но отчество у ребенка есть?
— Иванович. По отцу Алисы.
Степан делает шаг ко мне. Один, короткий шаг, но мне кажется, что между нами больше не осталось расстояния. Я чувствую опасность, которая пробирается под кожу и заставляет внутренности сжиматься.
— Вы понимаете, что говорите о человеке, который умер? — мой голос дрожит, я с трудом держу его ровным.
— Я говорю о ребенке, отец которого не указан в документах.
— А я говорю о своей подруге, которая не обязана была перед вами отчитываться!
— Как раз передо мной, возможно, она была обязана отчитаться.
Он почти рычит. В этом «возможно» столько стали, что у меня перехватывает дыхание.
Я замираю. Сердце делает резкий, болезненный скачок.
— Что это значит?
Он молчит. И в этом молчании вдруг складывается все: его лицо у фотографии Алисы, вопрос о фамилии, ночной уход, отсутствие утром, Шурик в вазе, этот разговор, его холодная злость, от которой в кабинете становится тесно.
Я не хочу понимать. Но страшная догадка уже проросла в голове.
— Ее родители — официальные опекуны. Почему Миша живет с вами?
Холод разливается по животу, поднимается к груди.
— Они пожилые и не были готовы. Сказали, что я могу жить с ним, а они будут иногда брать Мишу на выходные. Документы на них, деньги на ребенка они получают. Но Миша со мной. Так договорились.
Я не знаю, зачем объясняю все это. Но в груди уже что-то оборвалось.
— Зачем вы устроили этот допрос?
— Затем, что ситуация меняется.
Степан медленно выпрямляется, поправляет манжету. Жест спокойный, почти расслабленный, но я вижу, как напряжены его плечи.
— Я навел справки. Алиса была беременна после нашего расставания. Родила сына и назвала Михаилом.
Я перестаю дышать.
— Сроки сходятся. И Миша очень похож на меня.
Он замолкает. И в этой паузе я слышу только стук собственного сердца.
— Вы хотите сказать… — голос срывается на шепот.
— Миша может быть моим сыном.
Слова падают в тишину, тяжелые, как камни. Я смотрю на него, на его лицо, на руки, сцепленные в замок. Пальцы у него белые от напряжения.
— Что? — выдыхаю.
— Вы слышали.
— Не может быть…
— Может. И мне нужен тест ДНК.
Я резко встаю. Кресло с грохотом откатывается, ударяется о стену.
— Вы не можете…
— Могу. Если он мой сын, я имею право знать.
— О каком праве вы говорите⁈ — голос срывается, я не могу его сдержать. Горло сдавливает, слезы подступают к глазам, но я не даю им волю. — Вы не были рядом! Вам не нужны были ни Миша, ни Алиса! Вы вообще…
— Я не знал, — перебивает он жестко. — Потому что Алиса не сказала. А вы молчали шесть лет.
— Я не знала! — кричу я. — Я не знала, что вы ее бывший! Я не знала, что вы тот самый подлец, бросивший мою подругу с ребенком!
Он смотрит на меня долго. Очень долго. Под его взглядом я чувствую себя маленькой, ничтожной, загнанной в угол.
— Теперь знаете, — говорит он тихо.
— Это ничего не меняет.
— Меняет. Я имею право на тест.
Мы стоим друг напротив друга. Между нами стол, документы, ваза с хомяком, который, кажется, единственный в этой комнате сохраняет спокойствие. Мои руки дрожат, пальцы ледяные. В груди пустота, в голове шум.
— Я не позволю, — говорю я.
— Я не спрашиваю вашего позволения.
— Вы не имеете права.
— Имею. Больше, чем вы.
— Я его мать.
Он делает шаг ко мне. Не угрожает, но сокращает дистанцию.
— Нет. Вы не его мать. По документам вы ему никто, Соболева. И если Миша мой сын, я не оставлю его в этой схеме.
— В какой схеме?
— В той, где одни получают права, другие — деньги, третьи — обязанности, а ребенок живет так, как всем удобно.
Я не сразу понимаю, что перестала дышать. Просто стою и смотрю на него, а пальцы почему-то не слушаются. Папка выскальзывает из рук и падает на пол.
— Что? — шепчу я. — Вы хотите отнять у меня ребенка?
Голос ломается. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не пробивается сквозь панику.
Степан не отвечает.
За дверью раздается Мишин голос:
— Мам?