Страница 21 из 74
Глава 11
Надежда
Телефон звонит в половине седьмого вечера, когда я как раз заканчиваю мыть посуду и вытираю руки о кухонное полотенце. На экране — Марина. Офис Макарова. Я смотрю на имя пару секунд, чувствуя, как внутри все напрягается само собой. Даже не могу предположить, чего ждать от этого звонка.
— Слушаю.
— Надежда, добрый вечер, — голос Марины ровный, спокойный, без намека на вчерашнюю неловкость. — Степан Евгеньевич просил передать: завтра к девяти. И чтобы вы были готовы к полноценной работе.
Я молчу. Мне кажется, Марина сама чувствует, как странно это звучит после вчерашнего «в ваших услугах я больше не нуждаюсь».
— Надежда?
— Да, я слышу.
— Что передать Степану Евгеньевичу?
— Но… — я запинаюсь, ненавижу себя за это.
— Можно в полном составе.
Я смотрю в окно, где уже темнеет, и чувствую, как тяжелеет голова. Он возвращает меня, как будто ничего не было. Вот прямо вся суть Степана Макарова в двух словах. Не «извините». Не «нам нужно обсудить». Не «я погорячился». Просто: завтра к девяти. А я должна сказать «да», потому что мне нужны деньги.
Я закрываю глаза.
Очень хочется сказать что-нибудь колкое. Например: «Передайте Степану Евгеньевичу, что у меня уже другие планы». Или: «Миша сказал, что с вами опасно иметь дело».
Но я молчу. Потому что вспоминаю Корсакова. Его кабинет, стеклянный стол, сухой голос:
«Сделку нужно ускорить, Соболева. Мне нужен результат, а не ваши переживания.»
Мне нельзя сейчас хлопнуть дверью, даже если очень хочется. А хочется.
— Передайте, что я приду.
— Хорошо.
Марина кладет трубку, а я еще какое-то время стою у окна, сжимая телефон в руке. Миша играет в комнате, Шурик шуршит в клетке. Все как всегда. И ничего не как прежде.
Как у Макарова все просто.
Будто он не выставил меня вчера из офиса. Будто Миша не стоял перед ним с динозавром и не говорил: «Ты не прошел проверку». Будто я сейчас не чувствую одновременно унижение, облегчение и что-то еще, совсем неуместное.
Нет, никуда я завтра не пойду. Пусть разбирается сам.
А потом вспоминаю Корсакова. Блин.
Он звонил сегодня утром. Спросил, как идет работа. Я сказала, что нормально. Не сказала, что Макаров меня выгнал. Не смогла. Язык не повернулся признаться, что я не справилась. Он бы не понял. Он бы сказал, что я не профессионал. Или, еще хуже, забрал меня со сделки, а тогда мне действительно нечем было бы платить за квартиру, за кружки Миши, за няню.
Я соврала.
Сказала, что все в порядке, что документы почти готовы, что работа идет по плану. Корсаков сказал: «Хорошо. Держи меня в курсе», и повесил трубку.
Теперь завтра мне придется идти к Макарову и делать вид, что ничего не произошло. А Корсакову врать дальше.
Я закрываю глаза и долго сижу так, в темноте, пока Миша не зовет меня читать.
* * *
Утро начинается с того, что я три раза просыпаюсь, смотрю на будильник, потом все равно встаю раньше и долго изучаю содержимое шкафа.
Черные брюки, белая блузка, пиджак. Слишком строго, будто я иду на допрос. Тогда серое платье. Нет, слишком мягко, будто я хочу понравиться. Я раздраженно закрываю шкаф.
В итоге выбираю темно-синий костюм, который говорит: «Я пришла работать». Никаких дополнительных смыслов.
После завтрака я проверяю папку с документами — в третий раз за утро. Шурик в клетке деловито перебирает лапками сено, Миша возится в комнате, собирает рюкзак. Я слышу, как он поет что-то себе под нос, и это немного успокаивает.
Я прошу его проверить, все ли он собрал, сама поправляю волосы перед зеркалом. Внутри все дрожит, но снаружи я должна выглядеть спокойной и собранной.
Дверной звонок разрывает тишину.
Смотрю на часы. Восемь пятнадцать. Кого это принесло в такое время?
Миша выбегает из комнаты, Шурик замирает в клетке, будто тоже ждет объяснений.
— Ты кого-то ждешь? — спрашивает Миша.
— Нет.
Я подхожу к двери и смотрю в глазок. За ней стоит Николай Петрович Воронцов. Сердце делает неприятный рывок вниз.
Я открываю.
— Николай Петрович?
Он улыбается. Широко, доброжелательно, почти по-семейному. В руках у него бумажный пакет, из которого выглядывает детский сок и какие-то булочки.
— Деда! — Миша бежит к деду.
Николай Петрович сразу светлеет.
— О, богатырь! Я смотрю, я вас не разбудил.
— Нет, мы уже встали — осторожно отвечаю я. — А вы…
— Да вот, в город приехал по делам, но встречу перенесли. Вот и подумал: чего зря время терять? Заберу внука погулять. Парк, может, зоопарк, мороженое. Погода, конечно, не очень, но мальчику надо воздухом дышать.
Сказано вроде мягко. Но последняя фраза все равно попадает точно туда, где у меня и так синяк.
— Ну что, пойдем сегодня уток проверим? Они там без тебя, наверное, совсем расслабились. — обращается он к Мише.
— А зоопарк?
— Если мама разрешит.
Оба смотрят на меня. Отлично. Они хотят официально сделать из меня главного злодея утра.
— Мне нужно на работу, — говорю я медленно.
— Так я поэтому и пришел, — спокойно отвечает Николай Петрович. — Ты работай. Мы погуляем. Потом пообедаем. Я привезу его обратно или куда скажешь.
Я напрягаюсь.
Внутри сразу поднимается знакомая, старая, липкая тревога. Потому что Воронцовы не просто бабушка и дедушка. По документам они опекуны. По документам у них больше прав, чем у меня. И каждый их добрый жест всегда стоит где-то рядом с фразой: «Мы же лучше знаем».
— Я не знаю, — говорю я. — У нас сегодня день сложный.
— Тем более, — мягко отвечает он. — Мальчику зачем в этом участвовать?
Он прав, вот что хуже всего.
— Мам, — тихо говорит Миша. — Я могу с дедой. А потом ты меня заберешь?
Я смотрю на него. Он уже в предвкушении прогулки. Парк, дедушка, утки, зоопарк — все это явно лучше, чем сидеть у Марины с карандашами и пытаться не мешать взрослым.
— Хорошо, — выдыхаю я. — Только телефон у дедушки включен. И вы мне пишете. И фото присылаете.
— Наденька, конечно, — говорит Николай Петрович.
Вот это «конечно» мне не нравится. Но выбора у меня не много.
Миша убегает в комнату. Я стою в прихожей и чувствую, как натянута каждая мышца.
— Надя, — тихо говорит Николай Петрович. — Ты не волнуйся. Он с нами все-таки не чужой.
Я смотрю на него.
— Я знаю.
Только это и страшно.
Через десять минут Миша уже в куртке, с рюкзачком и динозавром под мышкой. Шурика он оставляет дома после долгих переговоров.
— Веди себя хорошо.