Страница 20 из 74
Плечи ноют от напряжения, которое не отпускает со вчерашнего вечера. Провожу ладонью по лицу, несколько раз моргаю, возвращая фокус. Потом нажимаю кнопку селектора.
— Марина.
Пауза, я слышу, как она на той стороне набирает воздух.
— Да, Степан Евгеньевич?
— Свяжитесь с Соболевой. Завтра к девяти.
Марина молчит ровно столько, чтобы я понял: она переспросила бы, если бы могла. В горле пересыхает, но я не добавляю ни слова.
— Передать что-то еще? — осторожно спрашивает она.
Сжимаю переносицу двумя пальцами, чувствуя, как начинается тупая боль за глазницами.
— Может прийти в полном составе.
— То есть…
— С ребенком и хомяком, Марина. — Голос звучит ровно, но суше обычного. Подчиненные такого тона обычно боятся больше, чем крика.
Новая пауза. Марина, видимо, переваривает.
— Поняла.
— Подготовьте малую переговорную. Бумага, карандаши, вода. Проверьте, чтобы дверь закрывалась плотно. И никаких документов туда даже не заносить.
— Сделаю.
Отпускаю кнопку и какое-то время смотрю на селектор, невидящим взглядом упираясь в черный пластик.
Вот так. Без объяснений, без реверансов, без «я был неправ». Я не был неправ. Я просто оказался в ситуации, где правильное решение и удобное решение разошлись в разные стороны. Соболева нужна. Значит, завтра она будет здесь.
Я убираю папку в сторону и вдруг замечаю на краю стола зеленый след — маленькую дугу от карандаша. Стереть бы. Беру салфетку, но так и застываю с ней в руке.
Смотрю на пустое место, где лежал динозавр. Вспоминаю серьезное детское лицо и короткое: «Ты не прошел проверку».
Кладу салфетку обратно на стол, не использовав.
В кабинете порядок, в приемной тишина, никаких лишних вещей. И все равно что-то в этом порядке неправильное — какое-то неосязаемое, глухое чувство пустоты, которое не вытравить ни отчетами, ни новыми проектами.
Я возвращаюсь к документам.
Завтра к девяти. Пусть приходит. На этот раз правила будут моими.