Паук и Муха

Глава 15. Возвращение

(Светлица. Полицейский участок Оса)

Последнюю ночь Жук не спал.

Рука, излеченная нитью Межени, неспешно пульсировала, будто отсчитывала секунды до свободы. Он сидел на деревянной скамье и смотрел на дверь.

Засов лязгнул ровно в шесть утра.

Капитан Ос вошёл без стука — высокий, тощий, в старательно выглаженном мундире.

— Итак, борец с нечистью, — проскрипел он. — Срок твоего ареста истёк.

Жук забрал вещи, отобранные при аресте, вышел из здания полицейского управления и побрёл по знакомой пыльной дороге, мимо заборов родной деревни. Туда, где возле леса ждала его избушка Мухи.

Он шёл и думал о том, что скоро всё решится.

«Он наверняка ещё там», — думал он. «Мерзкий паук. В её доме. Лежит на её постели. Смотрит на неё своими мерзкими глазами. А она перевязывает ему раны, разговаривает с ним...»

Жук попытался взять себя в руки. Он не имел права ревновать. Они с Мухой были уже сто лет знакомы, и всё это время Жук был для неё просто другом, братом, защитником. Но не мужчиной.

А этот... этот приполз из сумерек, весь раненый, несчастный, в серебряной крови, и она растаяла.

— Дура, — прошептал Жук. — Дура ты, Муха.

Со всех сторон из травы неслось громкое стрекотание Кузнечиков. Их длинные крылья трепетали, извлекая пронзительный скрежет. Но Жук ничего не слышал. Его знобило, хотя вокруг было лето. Холод шёл изнутри. От мыслей, от картин, которые рисовало воспалённое воображение: Муха и паук, обнявшись на её узкой кровати. Он перебирает её волосы. Она улыбается ему.

— Мы играли вместе, — ворчал Жук вслух. — Я защищал тебя от хулиганов. А ты... ты выбрала его.

Он представил, как Арахней касается её лица. Как проводит пальцем по щеке. А она жадно тянется к нему. Наклоняется для поцелуя...

— Я убью тебя, — выкрикнул Жук злобно. — Клянусь панцирем деда! Я убью тебя, паук!

Солнце уже встало, когда Жук свернул на знакомую тропинку. Воздух был полон цветочным ароматом. Жук помнил этот запах: в детстве они с Мухой воровали мёд из ульев тётушки Пчелы.

Тогда она смеялась, грызя соты и высасывая мёд. Её розовый язычок слизывал янтарные капли с нежных губ. А теперь? Теперь она не смеётся. Её губы такие же нежные. Но теперь она стонет в жестоких объятиях паука.

Жук ускорил шаг, почти побежал. Ему показалось, что он слышит голос Мухи. Возможно, она сейчас бьётся, опутанная шёлковыми нитями, и зовёт своего спасителя. Его, Жука.

Тропинка кончилась. Жук остановился, как будто его ноги запутались в траве.

Дом Мухи изменился.

Жук хорошо знал этот дом. Забор здесь вечно пытался завалиться в кусты, крыльцо хромало, окна не желали отмываться от пыльцы, труба упорно не хотела выпускать дым. Но сейчас...

Доски забора, покрашенные свежей краской, выстроились как на парад. Крыльцо выправилось. Ступеньки блестели, будто их отполировали, а перила были оплетены тонкими нитями, которые переливались на солнце.

Крыша щеголяла новым тёсом, исчезли щели и заросли мха. Ставни расписаны серебряными кружевами. А на окнах висели новые занавески — шёлковые, полупрозрачные, с вышитыми мухами и пауками, сплетёнными в танце.

— Это не её дом, — прошептал Жук. — Это...

Он не договорил. Потому что понял: это дом Мухи. Но кто-то превратил убогую лачужку в игрушечный дворец. Кто-то привыкший ткать шёлк. Кто-то, кто не смог пройти мимо прогнившей доски и кривого забора.

Арахней.

Сгорая от ревности, Жук обошёл дом. Позади был огород, и там тоже всё изменилось. Грядки стали ровными, посадки прополоты и политы. Ивовый плетень тщательно закреплён паутиной.

— Муха! — закричал Жук, теряя терпение. — Муха, выходи!

Ему никто не ответил. Только стрекотали кузнечики и шелестела листва на старой яблоне.

Он взбежал на крыльцо и едва не упал, потому что доски больше не шатались. Дверь была закрыта, но не на засов, а просто притворена. Он толкнул дверь.

Внутри было пусто и прибрано.

Печь выбелена, полы выскоблены, на стенах — кружева. На столе — букет полевых цветов. На печи — аккуратно свёрнутые одеяла.

— Муха! — позвал он, распахивая занавеску.

Никого.

Новенькая широкая кровать с шёлковым балдахином. Простыни смяты, подушки сбиты. На одной из подушек — длинный чёрный волос.

— Увёл! — застонал Жук. — Он увёл её!

Он вышел на крыльцо, шатаясь. Глаза его покраснели, грудь тяжело вздымалась, кровь билась в висках. Правая рука судорожно тискала рукоять кинжала.

— Он украл её! — прорычал Жук. — Похитил! Забрал мою...

Он не договорил. Муха не была его. Но это не имело значения. Имело значение только то, что мерзкий паук, чудовище, теперь держит невинную и доверчивую Муху в своём шёлковом замке. И она там... одна. Без защиты. Без него.

— Я спасу её, — сказал Жук. — Клянусь своим панцирем, я убью эту тварь и верну Муху.

Жук стоял на крыльце чужого теперь для него дома, сжимая в руке кремниевый кинжал. Его усики топорщились, желваки хрустели от ярости. «Прирежу на месте», — решил Жук. «Скажу, что оказал сопротивление при аресте».

Он направился в лесную чащу, туда, где заканчивалась Светлица и начиналась Межень. Между чёрных стволов мерцали серебряные нити.

— Муха, я иду! — крикнул он в пустоту.

Позади остался дом, превращённый паучьими руками в уютное гнёздышко. Но Жук чувствовал только горечь предательства и жар мести.

_____________

А Муха тем временем...