Паук и Муха

За окном уже темнело, а они всё ещё лежали, перепачканные мукой и друг другом.

На одиннадцатый день Муха испекла большой пирог с брусникой. Арахней помогал месить тесто. Теперь у него получалось, пальцы привыкли к муке, и он даже научился защипывать края.

После ужина они вышли на крыльцо. Вызванные из замка паучки, которые теперь жили под стрехой, развесили липкие сети для мошкары. Серебряные нити тянулись от их телец к дому, делая его похожим на огромный кокон.

— Скоро придётся уходить, — сказала Муха, глядя на закат. — Жаль.

— Мы вернёмся, — ответил Арахней, обнимая её за плечи. — Когда всё уляжется.

— А где мы будем жить?

— Где захочешь. Я сотку тебе целый мир.

Она повернулась и поцеловала его.

— А сейчас, Ткач миров, пойдём спать.

Он зажёг свечи, которые Муха берегла для особых случаев. В медном боку самовара заплясали огоньки и две тени, сплетённые в одну.

Арахней взял её за руку и подвёл к новой кровати. Балдахин из серебряного шёлка чуть колыхался от сквозняка, и светлячки внутри него загорались и гасли, как маленькие звёзды.

— Раздень меня, — попросила Муха. — Медленно.

Он послушался.

Его пальцы принялись аккуратно расстёгивать мелкие пуговицы на её платье. Он не торопился. Каждую пуговицу он сопровождал коротким поцелуем: в шею, в ключицу, в плечо. Шелкá зашуршали, и она осталась в одной сорочке, которую он выткал для неё из паутины. Она была почти невесомой, прозрачной, и под ней угадывался каждый изгиб её тела.

Муха с предвкушением вздохнула.

Он опустился на колени, приподнял сорочку и поцеловал её живот, где кожа у мух особенно тонкая.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Ты лучше всех.

Он принялся целовать её дальше, пока она перебирала его шелковистые волосы. Потом, не в силах держаться на ногах, села на край кровати, потянула его к себе. Его руки скользнули под сорочку. Она подалась навстречу, чувствуя, как его пальцы находят затвердевшие соски и гладят их круговыми движениями.

— Ах... — выдохнула она. — Продолжай.

Она стянула сорочку и уронила на пол. Светлячки вспыхнули ярче, будто радуясь их близости.

Они занимались любовью долго, с перерывами. В первый раз быстро, жадно, почти грубо, потому что оба соскучились за день. Во второй — медленно, не торопясь, с ласками и долгими поцелуями. Это было похоже на медленный танец. Арахней любил её ртом — спускался вниз, раздвигал ноги, и она вскрикивала, вцепляясь в простыни. Его язык был длинным и узким, но от этого ощущения становились только острее. Его движения, то медленные, то быстрые, сводили её с ума.

Она отвечала тем же. Целовала его шрамы, выискивала самые чувствительные места его тела и ласкала их мягкими тёплыми пальцами, пока он не начинал стонать и не набрасывался на неё с новой силой.

— Я люблю тебя, — шептала она ему в губы, когда он входил в неё в третий раз.

— А я тебя, — отвечал он, двигаясь глубоко и ритмично.

Она кончила первой, с дрожью и слёзами на глазах. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, и они замерли, слушая удары двух сердец, почти слившихся в один ритм.

Они лежали в темноте. Свечи догорели, светлячки в балдахине мигали всё реже.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Муха. — О Межени. О пауках. О чём угодно.

Арахней задумался.

— На границе есть место, где Нить сплетается в узел. Мы называем его «Сердцем миров». Говорят, если два существа свяжут там свои нити, они никогда не расстанутся.

— Звучит как свадьба.

— Это и есть свадьба. Паучья.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Ты хочешь... связать наши нити?

— Да. Я хочу, чтобы ты была моей. Не на две недели. Навсегда.

— Тогда пойдём туда вместе.