Паук и Муха

Глава 12. Нежность

(Светлица. Дом Мухи.)

Воодушевлённая домовитостью паука, Муха замесила тесто в плошке, подержала под тряпицей, а потом предложила Арахнею научиться печь пирожки.

— Это необходимый навык, — сказала она, вываливая подошедшее тесто на чистый стол. — Мужик должен уметь всё.

Арахней удивлённо посмотрел на комок, который лежал перед ним на столе.

— Давай, меси, — подсказала Муха. — Бери его и начинай мять. Как будто это... — она покраснела. — Начинай, ты сам поймёшь.

Он попытался взять комок в руки. Сырое тесто тут же облепило пальцы.

— Оно живое, — сказал Арахней удивлённо.

— Оно просто не хочет к тебе привыкать. Разминай увереннее.

Арахней послушно месил. Тесто расползалось, рвалось, снова прилипало. Он хмурился, и это делало его похожим на простых обитателей Светлицы.

— Не так сильно! — воскликнула Муха. — Не дави! Тесто любит нежность.

— Я не умею быть нежным с тестом, — проворчал он.

Тогда она подсыпала на стол муки и подошла сзади. Встала у Арахнея за спиной и обхватила его руки своими. Её пальцы легли поверх его перепачканных тестом пальцев.

— Вот так, — прошептала она ему в плечо. — Сжимай мягче. И не торопись.

Она повела его руками — медленно, ритмично, погружая пальцы в нежную массу, складывая края к центру, выминая из теста пузырьки воздуха.

Арахней затаил дыхание.

— Расслабься, — шепнула Муха. — Я не кусаюсь.

Она не удержалась и прижалась к нему крепче. Её грудь упёрлась ему в спину. Он был соблазнительно поджарым и ровным как струна. Она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки движутся его упругие мышцы.

Это было завораживающе.

Его тело послушно двигалось в её объятиях.

Она прижалась щекой к его спине.

— У тебя не получается, — прошептала она, — потому что ты боишься испачкаться.

— Я не... — начал он, но неожиданно замолчал.

Она переплела свои пальцы с его ещё теснее, накрыла ладонями его кисти и начала месить вместе с ним — медленно, глубоко, почти танцуя. Тесто поддавалось, становилось эластичным, гладким. А мышцы Арахнея под её грудью двигались всё свободнее, всё живее.

— Вот так, — сказала она. — Чувствуешь?

Он чувствовал. Не только тесто. Её тепло сквозь тонкую рубашку. Её дыхание на своей спине. Что-то твёрдое и горячее шевельнулось в его штанах.

— Муха, — сказал он хрипло. — Если ты не отойдёшь, мы не допечём пирожки.

— А я и не хочу их печь, — ответила она.

Он развернулся так быстро, что она не успела отстраниться. Их лица оказались в ладони друг от друга. Его глаза были уже не пустыми, а чёрными, блестящими.

— Ты меня дразнишь, — сказал он низко.

— А ты позволяешь...

Она не успела договорить — он впился в её губы. Его руки, всё ещё липкие от теста, притянули её, так что её груди расплющились о его грудь. Она застонала ему в рот, вцепившись в его плечи.

Её пальцы запутались в его чёрных, шёлковых волосах. Он повернул её, прижимая к столу. Белая пыльца посыпалась им на одежду, на пол, в спутанные пряди её волос.

— Арахней... — выдохнула она, когда он оторвался от её губ и начал целовать шею, ключицу, вырез рубашки. — Подожди...

Она поймала его руку, испачканную в тесте. Обхватила палец и с лукавой улыбкой взяла его в рот.

— Что ты делаешь? — простонал Арахней, наблюдая за ней.

— Ничего особенного, — ответила Муха, лаская его между пальцами языком. — Тесто такое вкусное. Поэтому я...

— Молчи, — прошептал он, наклоняясь к её шее, но вдруг передумал и подхватил её за бёдра, усаживая на край стола.

Белое облако муки взметнулось, оседая у них их волосах, ресницах, на её груди, выглядывающей из распахнутого ворота.

— Ах… — выдохнула Муха, когда он наклонился и провёл языком по её шее, собирая белую пыльцу. Его язык был прохладным, шершавым, как у кошки, и от этого её бросило в дрожь.

— Сладкая, — прошептал он, поднимая голову. — Даже мука на тебе сладкая.

Её пальцы вцепились ему в волосы, притягивая ближе. Она сама потянулась к его губам. Поцелуй был глубоким, медленным, с долгим исследованием. Его язык сплетался с её, и она чувствовала привкус соли и мёда.

Его ладони двинулись вверх к талии, задирая подол платья. Она почувствовала, как его пальцы гладят внутреннюю сторону её бёдер, поднимаются выше, и замерла, затаив дыхание.

— Можно? — спросил он, останавливаясь у самой границы.

— Можно, — прошептала она.

Он не торопился. Его пальцы чертили невидимые узоры в самой чувствительной зоне её тела, заставляя её выгибаться и прикусывать губы, удерживая стоны.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это из-за тебя, — ответила она, чувствуя, как его дыхание касается её шеи.

Он спустился ниже. Прямо на столе, среди муки и рассыпанного мака, он целовал её живот, пупок, линию под грудью. Каждое прикосновение его губ было как вопрос, на который она отвечала тихими вздохами, а её пальцы всё сильнее сжимали его плечи.

— Арахней…

Он поднял голову. Его глаза — чёрные, влажные, с расширенными зрачками — завораживали.

— Я хочу тебя, — сказал он тихо.

Он легко подхватил её на руки и понёс. Тесто осталось на столе подходить. Мука белела на полу, на их одежде. Светлячки в балдахине зажглись, замигали, будто приветствуя хозяев.

Он опустил её на шёлковые простыни и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Потом стянул с неё платье через голову. Она не сопротивлялась, только приподнялась, помогая ему. Оставшись в одной тонкой сорочке, она притянула его к себе. Его рубашка распахнулась, обнажая шрамы на груди.

Она провела по ним губами, целуя каждый, задержавшись на том, что над сердцем. Он вздохнул и замер.

— Продолжай, — прошептал он.

Она скользнула ладонями по его плечам, впившись ногтями в кожу, когда он не спеша вошёл в неё, заполняя собой пустоту.

— Ты здесь? — спросил он шёпотом.

— Здесь, — ответила она, обвивая его ногами.

Они двигались в медленном ритме, прерываемым поцелуями и тихими стонами. Светлячки в балдахине загорались и гасли в такт их дыханию. Мука на её коже нагревалась. Она чувствовала, как её тело становится мягким, податливым, как тесто, которое они только что месили. Но тесто любило нежность — и он научился быть нежным.

Когда она кончила, тихо, с дрожью, прижимаясь к нему всем телом, он последовал за ней, уткнувшись лицом в её волосы. Они лежали, сплетённые, слушая, как тишина наполняется их дыханием.

— А пирожки? — вспомнила она.

— Пусть подходят, — усмехнулся он.