Паук и Муха

Паук опустился на колени, провёл ладонью над прогнившей доской, и из его пальцев вытекла тонкая серебряная нить. Она вплавилась в дерево, прошила его насквозь, стянула края. Доска перестала шататься. Больше того — доска стала твёрдой, как камень, и гладкой, как шёлк.

Муха стояла с открытым ртом.

— Как...

— Паутина крепче стали, — сказал Арахней, поднимаясь. — И она способна исправить всё, что сломалось.

Он починил все три ступеньки, потом перила, потом угол крыльца. Муха смотрела и не верила своим глазам. Её убогое крылечко теперь блестело серебряными прожилками.

Вечером она вышла на крыльцо с кружкой чая и долго стояла, глядя на звёзды. Доски под ногами больше не шатались.

На следующее утро Муха увидела, что Арахней роется в её сундуке.

— Ты что там ищешь?

— Нитки, — ответил он. — Шерсть, лён. Всё, что можно плести.

Она достала потрёпанные клубки — остатки того, из чего мама вязала носки сто лет назад. Арахней взял их в руки, повертел.

— Грубые, — сказал он. — Но пойдут.

Он сел на лавку, взял две спицы (Муха и забыла, что у неё есть спицы) и начал вязать.

Муха восхищённо вздохнула. Его пальцы двигались так быстро, что она не успевала следить. Спицы мелькали в воздухе, сплетённая с паутиной нитка ложилась ровными рядами, и через час на коленях Арахнея лежал почти готовый половик.

— Откуда ты это умеешь? — спросила Муха.

— Я же паук. Это в моей природе.

К обеду половик был готов. Серебряный узор слабо светился, будто в него добавили лунного сияния. Муха постелила его у лавки, сняла обувь и осторожно наступила.

Тепло. Мягко. Будто стоишь на облаке.

Постепенно Арахней освоился у Мухи настолько, что начал чинить всё подряд.

Он смазал дверные петли каким-то составом, и они перестали ныть по ночам. Почистил самовар, который дымил уже год, и тот запел тихую ровную песню.

Муха ходила по дому и чувствовала себя не одинокой впервые за много лет.

— Тебе не обязательно всё это делать, — сказала она, когда он принялся за расшатанный стул.

— Обязательно, — ответил он. — Я живу в твоём доме. Я должен платить.

— Ты платишь своей... — она запнулась, — ...компанией.

Он поднял голову и посмотрел на неё так, что она покраснела.

За неделю дом изменился. Крыльцо больше не скрипело, ставни не хлопали на ветру, щели заполнились тонкими нитями, которые не пропускали холод. Тёс на крыше, который начал было протекать, теперь был переложен и укреплён шёлковым пологом, и дождевая вода скатывалась вниз, не находя ни одной щели.

Внутри тоже всё стало по-другому. Арахней сплёл большой мягкий ковёр, который мерцал в темноте. На стенах висели его кружева: тонкие, паутинные, с запутанными узорами, в которых Муха различала то паука, то муху. Печь он побелил странным составом, гладким, как фарфор. На кухне появились новые доски: Арахней выпилил их из старой доски и покрыл паутиной так, что они стали непромокаемыми.

По вечерам паук вязал.

Он сплёл тонкие кружевные салфетки с невиданными узорами, шарфы с затейливыми косами и даже связал шаль для прогулок.

— Это можно отнести на рынок, — сказала Муха, рассматривая его работы. — За такие вещи платят хорошие деньги.

— Лишние монеты не помешают, — согласился Арахней. — Если придётся уходить.

Она не спросила, куда. Она уже знала, что на границу, в его замок. И почему-то не боялась.

Но главное — Арахней изготовил для них новую кровать. Широкую, с резными ножками и балдахином из серебристого шёлка. Балдахин был соткан за одну ночь. Муха проснулась перед рассветом и увидела, как над ней переливается звёздное небо. Это была паутина, в которой помаргивали светлячки. Арахней лежал рядом, вытянувшись во весь рост, и на его губах застыла довольная улыбка.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она, глядя на светлячков.

— Возможно, — ответил он, не открывая глаз.