Страница 15 из 72
– Ты не думай, Алена, что Нинка плохая, – продолжила Лена-прошлая. – Нина говорит, что просто беспокоится за меня. Ей кажется, что ты меня подавляешь и портишь. Но думаю, это у нее от ревности заскоки, так что не бери в голову… Она всегда считала, что я должна дружить только с ней и ни с кем больше!
От ее слов мне стало физически больно. Я же спасала Лену-прошлую, маму тоже… Вот и вся благодарность: оказывается, я – «подавляю» и «порчу»!
Я вновь решила сменить тему:
– Лена, а где ты стриглась, где волосы красила?
– Так в «Чародейке» же, на Калининском! – Глаза Лены-прошлой вспыхнули азартом. – Мне Нина помогла записаться к мастеру. Я бы в нашу парикмахерскую не решилась пойти: там волосы сожгут и постригут под горшок.
– И я в «Чародейку» хожу, – призналась я. Координаты мастера мне тоже оставил Николай.
…В начале 70-х годов в новом современном здании, в стилобате, объединявшем дома-книжки на Калининском проспекте (в 1990 году переименован в Новый Арбат), открылся салон «Чародейка». Просторный зал, оборудование по последнему слову техники… Работали там мастера – победители различных конкурсов парикмахерского искусства.
В зале стояли ряды фенов, или так называемых сушуаров, под колпаками которых женщины смирно просиживали долгое время, болтая или перелистывая журналы. Прически чаще всего предполагали завивку локонов.
А еще в «Чародейке» всегда были в наличии средства для стрижки и укладки волос, причем самого высшего класса. Чтобы подстричься в «Чародейке», приходилось записываться туда за несколько недель. Однако и цены на парикмахерские услуги здесь были выше, чем в других салонах.
Стрижка в «Чародейке» обходилась мне примерно в три рубля.
– О, и ты там стриглась? – почему-то обрадовалась Лена-прошлая. – Ну ладно, я опаздываю, потом еще поболтаем.
И она побежала прочь.
А я поехала на метро в институт, с тоскливым беспокойством размышляя над тем, что моя тайна теперь под угрозой. Нина следит за мной, Нина меня подозревает. Нина поверила «безумным» россказням Валерии?..
Если так, то Нина твердо уверена в существовании «устройства для придумывания текстов», то есть планшета. Это было хуже всего. А к чему тогда вопросы Нины о машине времени? Перед тем как ее забрали на скорой в психиатрическую лечебницу, Валерия успела прокричать всю правду обо мне: что я прибыла сюда из будущего на машине времени, что пишу свои тексты на специальном устройстве и что Лена-прошлая – это и есть я… Конечно, Валерии тогда никто не поверил и все сочли ее сумасшедшей и опасной для общества: она ведь чуть не зарезала Никитина и толкнула меня… Из-за чего у меня случился выкидыш. Это моя боль, которая до сих пор не утихла…
Но Нина, получается, поверила Валерии, нашла в ней союзницу?
Если вспомнить, то у Нины в школе было много проблем – и с одноклассниками, и с учителями. Для Нины все окружающие рано или поздно становились врагами: они не любили ее и, как ей виделось, жестоко мучили ее. Я свидетельница: многое из того, что Нине казалось жестокостью по отношению к ней, не являлось таковой. Да и любить ее окружающие были вовсе не обязаны.
Есть люди, которые каждое слово в свой адрес воспринимают через призму уязвленного самолюбия. И с ними просто нереально сложно. Они любое твое слово вывернут в сторону своей обиды. Я убедилась: если человек говорит о себе, что он чувствительный и эмоциональный, то часто это значит одно – что он заводится с пол-оборота, постоянно прислушивается: «А не хотят ли меня сейчас обидеть?»
Нина всегда жаловалась на то, что ее недооценивают и обижают. Думая о Нине, я частенько вспоминала Чехова, рассказ «Беззащитное существо»: «Я женщина беззащитная, слабая, я женщина болезненная, – говорила Щукина. – На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой».
Итак, какие итоги можно подвести после сегодняшней встречи с моей копией?
Во-первых, от Нины надо держаться подальше.
И во-вторых, – Лена-прошлая… Моя бедная, впечатлительная, поддающаяся влиянию извне Лена. Наверняка она решила покрасить волосы, чтобы еще больше понравиться Николаю. Он же немного «путал» нас, поэтому ее поступок словно крича: «А я не хуже Алены!» Абсурдное решение. Теперь он точно перестанет нас различать.
Ее ревность – не просто девичья обида. Это трещина в нашем с ней союзе. Раньше я была ее подругой, теперь я ей – соперница.
И эта трещина в наших отношениях с Леной – идеальная лазейка для Нины. Нине не нужны доводы, ей нужны эмоции. И она их щедро подпитывает, общаясь с моим двойником: «Алена тебя использует, Лена». «Алена отнимает у тебя славу, мужчин, жизнь». И Лена, ревнуя Николая ко мне, готова слушать Нину. Готова отдалиться от меня. Готова, сама того не ведая, стать инструментом мести в руках Нины.
А Нина… О, эта Нина. Она же теперь работает в гостинице, это тоже важно учитывать. Я как-то все время упускаю этот момент. А ведь гостиницы – это глаза и уши КГБ? Все иностранцы, все подозрительные связи, все романы и пьянки – вся эта информация стекается в органы через горничных, администраторов, лифтеров. Работников гостиниц не обязательно вербовать, но их, кажется, обязывают докладывать «куда надо»?
Или у меня паранойя и я сужу о нынешней ситуации по тем фильмам и книгам, что появятся после 90-х? В определенный период станет хорошим тоном демонизировать советское прошлое, режиссеры начнут в любой фильм о прошлом вставлять «злых политруков» или «коварное НКВД (КГБ)»…
А если нет, если опасность реальна и Нина действительно может сдать меня органам (по своей инициативе), то что делать? Бежать? Но куда? Я уже в ловушке, и если сидеть сложа руки, то скоро она захлопнется.
Нужно было действовать. Но первое, что я должна была сделать, – это перестать видеть в Лене-прошлой подругу. Перестать видеть в ней себя.
Я опоздала на первую лекцию. Но преподаватель по истории древнерусской литературы относился ко мне благосклонно и словно не заметил моего появления, когда я, едва слышно постучавшись и шепотом извинившись, юркнула в аудиторию и тихонько села на ближайшее к двери место.
Прогуливать здесь было можно: в творческом вузе смотрели сквозь пальцы на подобное. Большинство студентов были взрослыми семейными людьми: правила приема предполагали два года рабочего стажа. Я же считалась «серьезной девочкой»: повесть в «Юности», грядущая экранизация, замужество. Ко мне относились с доброй снисходительностью.