Страница 317 из 485
Больше сказать ему было нечего. Чернов вышагивал по кабинету от двери до окна и обратно, стараясь не встретиться с Лебедевой взглядом. Да что там говорить, он по-прежнему её боялся. Было в этой женщине что-то такое, что мешало ему чувствовать себя начальником. Молчание нарушила хозяйка кабинета.
— Так, товарищ Чернов или господин? Судя по вашему несчастному выражению лица, я прихожу к печальному выводу, что нам с вами не сработаться.
Чернов, наверное, сам не ожидал такого шумного выдоха, который у него получился после этих слов женщины. Такого лёгкого разрешения этой трудной ситуации он не предполагал. Жертва сдавалась без боя!
— Да, Вера Владимировна, это так! Мы с вами не сработаемся!
— Хорошо, я напишу заявление об увольнении по собственному желанию.
Быстро выхватив из рук Лебедевой заявление, написанное на скорую руку, Чернов вновь приобрёл свой статус первого лица районного масштаба, собрал свою гвардию и умчался восвояси.
Через неделю Вера и Лидия Ивановна были приглашены на медсовет, который не состоялся из-за отсутствия самого Чернова, инициатора этого собрания.
Оказывается, на радостях товарищ Чернов не прочитал Верино заявление об уходе, а прочитал его через неделю в преддверии медсовета и срочно отправился в Тюмень, к своему доверенному лицу, коим являлась неприглядная секретарша одной из важных персон в департаменте здравоохранения.
Секретарша, до сухости изморённая заморскими диетами, внимательно ознакомилась с заявлением об увольнении Лебедевой, а потом стала говорить с каким-то французским прононсом, при этом постоянно вытирая платочком простуженный носик.
— Да, эту дамочку убрать с пути будет непросто, смотри, что она пишет: «В связи с невозможностью сработаться с главным врачом района Черновым, отказывающим мне в помощи по руководству участковой больницей в селе Андрюшино, прошу уволить меня по собственному желанию». Тут, надо тебе, мой хороший, поменять тактику..
Совет Чернову был дан короткий, но мудрый: не надо лезть на рожон, потому что эта Лебедева личность в департаменте известная, и именно её в департаменте рассматривают как главного кандидата занять его место. По приезду в район Чернов из своего кабинета, не снимая верхнюю одежду, позвонил в Андрюшино.
— Вы же знаете, Вера Владимировна, что я не могу ваше заявление удовлетворить..
— Да, я это предполагала, и что дальше?
— Это вы узнаете завтра.
А назавтра в актовом зале здания участковой больницы должно было состояться общебольничное собрание с участием главного врача района.
Перед собранием больница напоминала разбуженное выстрелом осиное гнездо. Особо готовилась к собранию Буталова Наталья Александровна, она за закрытыми дверями своего кабинета возбуждённо перечитывала своё выступление, которое собиралась провозгласить наизусть при вхождении в должность заведующей больницей.
Прикатившего на серебристой «Волге» Чернова встречала сама Гайдарчук, которая с утра крутилась возле больницы. Она попыталась поддержать начальника, при костюме и галстуке, под локоток, когда тот поднимался на больничное крыльцо, но Чернов своим локтем так резко отпихнул её от себя, что женщина отлетела к перилам.
— Кто ты такая! Что себе позволяешь?
— Я вам писала..
— А я не Онегин!.. Санитарка?
— Я работаю экономистом в сельском совете..
— Вот и убирайся в сельсовет!
А Вера сидела в своём кабинете и ещё раз пыталась мысленно любить всех, особенно своих врагов, как учил учеников Иисус Христос, используя для этого методику американки Луизы Хей.
На этот раз Чернов приехал без свиты, он опоздал на час, но никто из собравшихся и не думал расходиться. Вся округа только и говорила об этом собрании. Такие перевороты в деревне случались нечасто. Так уж повелось в Андрюшино, что испокон веков изгоняли приезжих врачей из деревенской больницы, не устояла и Лебедева, хотя продержалась дольше других.
В зал торжественно вошёл президиум в составе главного врача района Чернова, бывшего заведующего Петра Петровича и фельдшера по детству Натальи Александровны, как самоизбранного председателя профсоюзного комитета. Веру в президиум не пригласили.
Свою речь Чернов начал с объявления, что за выявленные комиссией недостатки Лебедева снята с должности главного врача решением экстренного заседания медсовета, с сохранением ставки врача-ординатора, а старшей медсестре Лидии Ивановне объявлен строгий выговор и она переведена на должность постовой медсестры.
Потом под общие аплодисменты пенсионер Пётр Петрович согласился вновь возглавить руководство больницы. Вера видела, как на щекастом лице Натальи Александровны заиграли красные «пионы» страшного разочарования, явно, что такого оборота событий фельдшер по детству не ожидала. Но Пётр Петрович успокоил Наталью Александровну в своей речи, где пообещал, что в скором будущем передаст свой пост и бразды правления больницей в её крепкие руки.
После трогательного выступления Петра Петровича со своего стула поднялась Вера, хотя никто ей слова не давал. Её потряс выход на лобное место того, кого она так уважала. С горечью в голосе обратилась она именно к нему, раздобревшему на пенсии Петру Петровичу.
— Вы, Пётр Петрович, хитрюга и подлый трус! Отсиделись в кустах, пока больница переживала трудные времена, а когда вновь больница стала процветать, прискакали сюда, как откормленный Кощей на метле. Простите мне моё любопытство, но мне бы хотелось знать, что вам такое пообещали в верхах, что вы забыли уважение к своему почтенному возрасту?.. Не хотите сказать? Ну и ладно! Чёрт с вами! Ну а с вас, товарищ Чернов, и спроса никакого, вы руководитель-однодневка, напакостите и в кусты. Смотрите в оба, как сразу не в тюрьму! Единственно, что мне жаль, что вы, товарищи и коллеги, так нечестно поступили со своей землячкой Лидией Ивановной. Жаль, что из-за моего недостаточного опыта руководителя и вашей трусости, мои коллеги, была незаслуженно наказана ваша старшая медсестра Лидия Ивановна, которая столько сделала для больницы, чтобы её не закрыли. Лидия Ивановна, без вашей поддержки руководить больницей я не могу и не хочу.
Рассерженный Чернов открыл было рот, но Вера вытянула в его сторону руку с поднятой ладонью, приказывая молчать. Так, под общее молчание покинула она собрание и, выйдя из зала, потопала домой. В сердце не обида была, а растерянность. Она не знала, что надо предпринять, чтобы жить дальше, и как жить в таком позоре.