Страница 155 из 485
«Раз в крещенский вечерок девушки гадали..» Однажды молоденькая казачка Катя сидела подле печки и гадала на жениха, складывая из лучинок колодец. Колодец должен был быть глубоким, чтобы свет от горячей печи не попадал на дно. В полночь Катя заглянула внутрь построенного ею перед печкой колодца, и в его глубине увидела красивое лицо своего суженого-ряженого, а на следующий день порог ее дома переступил молодой удалец, и лицом он был точь-в-точь как жених из крещенского колодца. Вскоре Михаил сосватал Катюшу, и весной того же года им сыграли свадьбу, на которой веселились только семейные пары. По станичной традиции, идущей из старины веков, одинокие молодые люди на свадьбу не приглашались, всю неделю до венчания девицы и парни прощались со своими друзьями, которым предстояла долгая супружеская жизнь.
* * *
При воспоминаниях о собственной свадьбе взгляд старушки помолодел, и она, как девочка, стала весело болтать босыми ногами, свисающими с высокой кровати.
* * *
Для быстро растущей своей семьи Михаил построил большой добротный крестовый дом на краю Зеренды, рядом с лесом. Хозяйство росло и расширялось, Михаил и Катя трудились, не покладая рук, чтобы жить достойно, долго и в согласии, но случилась революция. Михаил, человек гордый и нелюдимый, не захотел делиться своим добром ни с кем и не стал записываться в колхоз, так как в душе был неисправимым собственником.
Какое-то время Катя и Михаил жили хорошо и при советской власти, даже лучше, чем их односельчане-колхозники, но вскоре их сытной жизни пришел конец: Михаила арестовали и сослали в лагерь для врагов народа, расположенный под Петропавловском. Каждую последующую осень Катя пешком отправлялась в Петропавловск, неся на своих плечах мешок с передачей для своего хоть пусть и сердитого, но горячо любимого мужа, а дети оставались дома, где старшие присматривали за младшими.
* * *
При упоминании о Петропавловске Веру одолел неприятный озноб. Она не любила этот город и его опасных таксистов-частников.
— Баба Катя, а сколько же дней вы шли в Петропавловск? Это же очень долгий путь, да еще пешком.
— Сколько? Однако сколько дорога вела, столько и шла. Топала себе по дороге и топала до кровавых мозолей. А сколько дней? Да кто их считал? Иногда добрый человек на повозку посадит, так на повозке быстрее выходило.
* * *
В одну из зим, когда Михаил был еще в тюрьме, в семье закончилась мука, но в коробах оставалось немного немолотого зерна, что выдали Катюше по осени за трудодни, она после ареста мужа вступила в колхоз. После недели буранов прояснилось, и женщина отправилась на мельницу, что стояла на противоположном берегу озера, с заплечным мешком немолотого зерна напрямую, по толстому льду. Детям же было строго наказано сидеть дома тихо, не шалить и ждать мать к вечеру.
В тот день с самого утра у мельницы толпились люди. Когда подошла Катина очередь молоть зерно, стало вечереть, и снова пошел густой снег. С мешком муки женщина спешила домой, радуясь про себя, что скоро ее дом наполнится запахом пекущегося хлеба, ведь Катя не помнила, когда она досыта ела – все детям отдавала.
Дорога домой всегда кажется короче, чем из дома. Ночь подкралась быстро. Вскоре в темноте и снегопаде пропала протоптанная тропинка. Теперь Катя шла осторожно, боясь сбиться с пути. Главным ориентиром были огоньки, которые, как по команде, вспыхнули в окнах односельчан.
Вдруг вечерние огни запрыгали перед глазами и пропали, ноги не находили опоры, и холодная вода подступила к горлу. Женщина провалилась в ледяную прорубь, не проронив ни единого звука, безропотно пошла ко дну, принимая смерть как что-то данное ей судьбой.
«Боже, как все просто закончилось.. Еще минута – и придет конец моим мучениям.. Я так устала».
Страха смерти не было. Вода обжигала и не давала вздохнуть хотя бы разок. Тело женщины, сведенное холодом, быстро теряло чувствительность. Из смертного оцепенения ее вывела острая мысль о детях, которых она, уходя, закрыла на наружный замок. В сознании пронеслись ужасные сцены голодной гибели детей, крики которых никто не услышит, и, содрогнувшись от того, какую смерть им предстояло пережить, Катя всем своим коченеющим телом рванулась вверх, к ледяной кромке проруби. Голова ее уперлась в черно-синий ледяной потолок.
«Господи, помоги! – твердило ее сердце. – Не допусти, Господи! Не допусти! Господи, помоги! Век буду благодарна».
Мозг пульсировал в такт ударам сердца. Когда окровавленные руки женщины вцепились в ледяной край проруби, пришло понимание близкого спасения. В последний момент она сделала отчаянный рывок, еще рывок – и вот она уже лежит на льду и полной грудью втягивает в себя морозный воздух.
Домой она шла, прижимая руки к груди и стараясь делать широкие шаги, а за ее спиной болталась кожаная котомка с мокрой мукой. Снегопад прошел, небо прояснилось, и в вышине над лесом заблистала яркая звезда. Уже под утро, когда мучная похлебка, сваренная на скорую руку, утолила голод детей и они уснули, Катя долго глядела в окошко, с благодарностью вспоминая звезду, что указывала ей дорогу домой, а во сне к ней приходил муж. Обычно скупой на ласку, во сне он улыбался.
* * *
Всякий раз в конце своих историй баба Катя, вздыхая, произносила одну и ту же фразу:
— Эх, от старого-то отошли, а к новому-то не пришли.
Вера уже знала, что означали эти слова. Когда-то за лесами следили сами жители станицы, лес был поделен по фамилиям зерендинских казаков. Ягоду собирали не раньше сроков ее спелости, охотились только по нужде, питались казаки без всяких диет, потому что, со слов бабы Кати, «надо есть, пока рот свеж, а как увянет, то сам перестанет».
Баня у бабы Кати топилась по-черному, и Вера не раз в ней угорала, потому что в баню она шла в самый первый жар. В банный день в доме Орловых собирались все дети бабы Кати. Сыновья с невестками приезжали из города, а дочери жили рядом, и все приходили в отчий дом со своими семьями. Пока мылись в бане мужчины, в парадной комнате, окнами на улицу, сдвигались столы, дочери готовили в кухонном закутке ужин, а невестки накрывали на столы. Вся эта кухонная суматоха крутилась вокруг бабы Кати, которая занимала свое тронное место на кровати и отдавала одно распоряжение за другим. За субботним ужином в горнице рассаживалось человек двадцать. Вера, как тринадцатая внучка, сидела в самом конце стола.