Страница 131 из 485
— Доктор, где вы пропадали всё это время? Конечно, что вам до того, что некоторые женщины даже родить не могут, как это положено им природой!.. Вы поправляли здоровье коньяком, в то время, когда акушерки не знают, что надо делать при родах! Моя супруга уже битый час тужится на кресле, посинела вся, из сил выбилась, а вы только пожаловали!.. Так сделайте что-нибудь!!!
Доктор и головы не повернул в сторону папаши младенца, сердцебиение которого уже не прослушивалось, умелыми движениями рук он помогал родиться детской головке, бурча сквозь зубы:
— Ишь, умные нашлись. «Сделайте что-нибудь..» Что за привычка искать виновных на стороне? Раньше надо было думать, папаша, о том, чтобы при родах такой, образно говоря, женщины присутствовал врач. Эта мадам Де Гроте имеет узкие родовые пути, и сил у нее.. на два франка. Какую тут ожидать нормальную родовую деятельность?.. Голодом вы ее морили, что ли, все эти месяцы беременности?.. Так, кесарево сечение делать поздно. Вам, мадам, надо тужиться изо всех сил, а то придется ребенка извлекать по частям.. Так, опять начались схватки! Слава Богу! Тужимся!
Все это время Ронни непроизвольно тужился вместе с Каролин, тужился до судорог в животе, он тужился, чтобы помочь жене родить ему сына. Когда мужчина понял, что и у доктора нет надежд на благополучный исход родов, то взял тело Каролин на руки и резко сложил его пополам. Жена вскрикнула, и на руки доктора выскользнуло безжизненное тельце младенца. Ребенок не дышал. Ронни не верил своим глазам, но его собственный ребенок выглядел каким-то скользким синим головастиком.
«Мой сын не дышит. Я – его отец. Но почему в моем сердце так пусто?.. Люби своего сына, люби своего первенца!» – слезно упрашивала мужчину его совесть, но тот не хотел никого слушать: ни совесть, ни свое сердце. Де Гроте отвернулся от новорожденного дитяти, словно перед ним лежал чужой ребенок, а акушерка лила на безжизненное тельце младенца то холодную, то горячую воду в надежде его оживить. Ронни не обрадовался даже тогда, когда услышал слабый детский писк, ибо в этот момент ему виделись картины детства, когда под его мальчишеской рукой тонули слепые котята в ведре с водой.
— Судя по всему, ваш ребенок, если и выживет, будет глубоким инвалидом.
Это сказала медсестра Ронни, сидевшему в палате у Каролин.
— Тогда лучше будет, если будет все как будет. Пожалуйста, не надо спасать обреченного на муки.
Ронни верил в то, что он говорил. Он не чувствовал себя отцом этого ребенка. Его сознание дало сбой, а сердце онемело, а на следующий день его сын умер.
— Мой первенец умер. Бог забрал ребенка из-за того, что я согласился на его смерть, или у Бога были на моего сына свои особые планы? А может быть, это произошло потому, что младенец сам не захотел быть моим сыном? Ты выиграл, мой мальчик. В этой жизни нет ничего хорошего, чтобы родиться на свет.
Мир продолжал радоваться весне, и никто не догадывался, что это он, Ронни, приговорил своего первенца к смерти. Даже осознание того, что он теперь имеет возможность освободиться от брака с Каролин, не радовало мужчину. Использовать для этого шага смерть собственного ребенка он не смог и остался в семье.
Беда не приходит одна. Через месяц после траура по младенцу скончался Маленький Франц, отец Валентины, который долгие годы одиноко жил в своем домике, что стоял неподалеку от фамильной виллы Де Гроте.
Навещать выживающего из ума Франца в семье не любили, потому что старик уже плохо узнавал родных и в каждом госте видел вора своих нескольких франков, что годами хранились в его протертом до дыр кошельке. После ухода гостей дед тут же принимался за поиски своего кошелька, а потом за подсчет франков, которые уже знал на ощупь. Весь световой день старик проводил на кухне за чашкой с кофе, покуривая туго набитую табаком трубку, думая о чем-то своем. С дедом прижилась собачонка, которая понимала своего хозяина, как никто другой. Она весело тявкала на приходящих гостей и справляла свою нужду во всех углах дома.
Периодически к Францу наведывался социальный работник, который вел его финансовые дела, потому что старик не доверял дочери распоряжаться своими сбережениями. Три раза в неделю ему приносили горячие обеды из общественной кухни, и один раз в неделю приходила смешливая дама для уборки его жилья.
Умер Франц в приюте для престарелых, куда Валентина определила отца незадолго до его смерти, откуда тот ежедневно умудрялся сбегать. Отпели уважаемого Франца, потомственного ямщика, вдовца, по всем церковным правилам и похоронили на церковном кладбище. После похорон тестя Ронни почувствовал душевное облегчение, потому что теперь на небе за его первенцем будет присматривать родной дед.
Через месяц после похорон заболел и отец Альфонса.
Большой Франц болел недолго – рак простаты скосил его за считаные месяцы. Организацию похорон взяла на себя Валентина, но столкнулась с неразрешимой проблемой: покойника полагалось отпеть в церкви, но как отпеть Франца, если дьякон поместной церкви отказался отпевать еще при его жизни?
— Твоего свекра, мадам Де Гроте, я отпевать не буду. В церковь на службу он не ходил, верующим себя не признавал, так что путь на церковное кладбище ему закрыт. Анафема на нем. Франца Де Гроте я сам много раз предупреждал о том, что надо ходить в церковь, чтобы быть похороненным по христианским обрядам, но он игнорировал мои наставления, а мои наставления от Бога идут! Теперь отпевать я этого безбожника не буду. Да пребудет с нами Христос во все века, и да помогут нам молитвы Пресвятой Девы.
Когда дьякон выговорился, то на прощанье пожелал Валентине подумать о ее собственной душе.
В рабочем поселке католическая церковь возвышалась башнями до небес, и ее каменные высокие стены с виду казались непреступной крепостью. Никто из жителей поселка вслух не решался спорить с церковными служителями, хотя про себя – бывало. Отказ священника хоронить отца Альфонса Де Гроте по церковным обычаям ложился позором на всю семью.
Валентина чувствовала себя виновной в том, что выставила родителей мужа из садового домика и те в последние дни ютились в доме у друзей. Совесть трудно, но нашла путь к ее сердцу, а найдя, стала мучить.
Женщине вдруг показалось, будто это ей самой была объявлена анафема.