Страница 61 из 64
Глава 26
Не успела я доесть мысленно пирожок, как само пространство вокруг нас пошло рябью, будто на гладкую поверхность воды бросили камень. Воздух, до этого плотный и давящий, стал тонким и прозрачным, как натянутое стекло. И в этом стекле, из самой серой пустоты, медленно, словно проявляясь на старой фотопластине, начали проступать две фигуры. Они были бесцветными, сотканными из пыли и сожалений. Ни былого величия, ни дорогих одеяний. Один – высокий, тощий, с привычной брезгливой гримасой, застывшей на тонких губах. Другой – могучий и широкоплечий, но словно сдувшийся изнутри, с потухшим, бесконечно уставшим взглядом. Сладомир и Громобой.
Они растерянно моргали, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто только что очнулись от долгого, мучительного кошмара и совершенно не узнавали окружающее их пространство.
Рядом глухо и утробно зарычал Иван, напрягаясь всем телом, готовый в любую секунду сорваться с места. Но я опередила его, мягко накрыв его грудь ладонью. Сердце под ней билось мощно, гулко.
– Не надо, – тихо сказала я. – Всё уже закончилось.
Сделав шаг вперёд, я оставила его за спиной. Теперь это моя работа. Я смотрела на две потерянные души, и во мне не шевельнулось ни злости, ни торжества победителя. Только всепоглощающая усталость и… странная, горькая жалость. Вся их былая сила и гордыня схлынули, оставив после себя лишь двух заблудившихся призраков, которые натворили очень много бед, а теперь выглядели просто несчастными.
В этот миг чернильная гладь реки прямо у наших ног пошла мелкой дрожью. А потом из её непроглядной толщи забил источник холодного, серебристого света. Он не грел и не слепил – он просто был, словно на дно уронили осколок луны. Свет становился ярче, настойчивее, и вот уже над чёрной водой начали сплетаться воедино тончайшие энергетические нити. Призрачная тропа без перил и опор, сотканная из чистого лунного света и клочьев тумана, перекинулась с нашего берега на другой, теряясь в густой серой дымке. Калинов Мост. Дорога в Навь.
Две души вздрогнули, как от удара, и разом обернулись. Их влекло к мосту неведомой силой. В их взглядах смешались животный ужас и робкая надежда. Их долгая, безумная игра подошла к финалу. Впереди их ждал настоящий суд, а не тот фарс, что они пытались вершить сами.
Я подошла почти вплотную. Они не отшатнулись, только смотрели на меня уже не как на врага, а как на судью, в ожидании приговора. Я не стала ничего говорить, все слова были лишними. Просто подняла руку и молча указала им на серебристый путь.
– Пора.
Сладомир криво усмехнулся своей неизменной ядовитой усмешкой.
– Что ж… Порядок есть порядок, – прошелестел его голос, похожий на шорох сухих листьев. И, не оглядываясь, он первым шагнул на призрачную тропу.
Громобой издал тяжёлый, сокрушённый вздох, от которого, казалось, вздрогнула земля. Он бросил на меня последний, долгий взгляд, в котором не было ненависти, лишь смирение. А потом повернулся и пошёл следом за братом.
Они шли по сияющей дороге, и с каждым шагом их силуэты становились всё прозрачнее, растворяясь в серебристом мареве. Они не оглянулись. Просто шли вперёд, в туман, навстречу своей неизбежной судьбе. Когда они исчезли, мост задрожал и начал таять, медленно погружаясь в чёрную воду, пока от него не осталось и следа. Дверь закрылась.
Стоило последнему отголоску моста раствориться, как мир, словно выдохнув, отпустил меня. Давящая тяжесть Сумрачья схлынула, и серость перестала быть враждебной. Она стала просто тишиной, умиротворённой и спокойной. А на меня навалилась такая свинцовая тяжесть, что я попросту перестала держать себя на ногах. Они подкосились в одно мгновение, мир качнулся.
– Наташа!
Я рухнула не на серую землю, а в кольцо сильных рук, успевших поймать меня за мгновение до падения. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая до боли знакомый запах, и не знала, чьё сердце так бешено колотится – его или моё.
– Я держу тебя, – хрипло, почти в самое ухо прошептал он. – Слышишь, Наташ? Я не дам тебе упасть.
Я смогла только слабо кивнуть, не в силах даже поднять голову. Его тепло окутывало, прогоняя вечный холод этого места. И я впервые за долгое время позволила себе почувствовать себя не воином, не ведьмой, а просто уставшей женщиной в полной безопасности.
– Устала? – спросил он так же тихо.
– Очень, – одними губами выдохнула я.
Он не стал больше ничего спрашивать. Просто присел, ловко подхватил меня на руки так легко, будто я была пушинкой. Я коротко охнула от неожиданности и чисто инстинктивно обвила его шею руками, чтобы не упасть.
– Попробуй поспать, – его голос, уже спокойнее, прозвучал над моей головой. – Я понесу. Мы найдём дорогу отсюда.
Я прижалась к нему теснее, уткнулась носом в его плечо, вдыхая забытый, почти нереальный здесь запах живого человека. Кошмар действительно закончился. Теперь оставалось только выбраться домой вместе. И пока его сердце размеренно и сильно стучало под моей щекой, я была уверенна, что мы выберемся. Обязательно.
* * *
Сколько я так проспала, не знаю. Час? Вечность? Убаюканная мерным, как стук метронома, ритмом шагов Ивана, я провалилась в короткое, но глубокое забытьё. В этом сером безвременье сон был не отдыхом, а спасением – уютной, бархатной темнотой, где нет ни липкого страха, ни въедливой боли, ни давящей на плечи ответственности за целый загробный мир. Просто покой, какого я не знала с самого первого дня, как сюда попала.
Когда я наконец разлепила ресницы, пейзаж совсем не изменился, всё те же монотонные серые холмы под безликим, выцветшим небом. Но сам воздух стал другим. Он больше не давил как могильная плита, вытягивая все силы. И тишина… умиротворяюще обволакивала, словно в старом заброшенном доме, где время остановилось. Сумрачье дышало спокойно.
И только в этот момент до меня дошло, что я всё ещё на руках у Ивана. Он нёс меня с такой осторожностью, словно я была бесценной фарфоровой статуэткой, готовой рассыпаться от малейшей встряски. Его руки, привыкшие к тяжести меча, казались надёжной люлькой, а глухое, размеренное биение сердца под моей щекой самым успокаивающим звуком на свете. Чувствуя, как щёки заливает дурацкий, неуместный румянец, я торопливо зашевелилась.
– Я… могу сама, – прохрипела я, удивляясь собственному слабому, надтреснутому голосу. Будто не пользовалась им целую вечность.