Страница 50 из 64
Глава 21
Молот Громобоя взметнулся к серому небу, и буря взвыла. Мир вокруг нас с Иваном превратился в сумасшедшую карусель из ледяного ветра, теней и отчаянных воплей. Ветер больше не шумел, он ревел тысячами голосов и хлестал по лицу колкими, невидимыми иглами чужой боли, забивался в уши, лез в горло, пытаясь вытолкнуть из лёгких тёплый воздух и заменить его липким, могильным холодом.
Буря, до этого бесцельно метавшаяся по ущелью, тут же нашла себе цель. Она вся, до последней стонущей тени и шёпота отчаяния, обрушилась на нас двоих. Удар был нацелен не в тело, а прямо в душу.
Первым его принял Иван. Я стояла в шаге от него и видела, как он вдруг застыл, словно превратившись в камень. Его огромное, сильное тело напружинилось так, что затрещала кожаная куртка. Он словно пытался удержать на плечах невидимую гору. Лицо, обычно хмурое и спокойное, как скала, исказилось от такой муки, какую я никогда не видела у живых людей. Он смотрел куда-то сквозь меня, и я поняла – он видит не ущелье и не Громобоя. Он видит свой личный, самый страшный ад.
Наша странная связь, возникшая в путешествие, вспыхнула снова. Меня не затянуло в его кошмар целиком, но я увидела обрывки. Яркие, жгучие, как удары молнии. Я видела как полыхает высокий деревянный терем, огонь жадно пожирает резные наличники. Раздаётся женский крик, полный ужаса, и обрывается на самой высокой ноте. А вот маленькая, пухлая детская ручка тянется к нему из огня… Семья. Его прошлое, которое он, как я думала, похоронил глубоко внутри, под слоем звериной ярости и проклятия. Но оно никуда не делось. Оно просто ждало своего часа, чтобы вцепиться в него снова.
– Нет… – вырвался из его груди задавленный хрип. Это был не рык воина, не крик боли, скорее тихий, сломленный плач.
А в следующую секунду буря добралась и до меня.
Мир выключили. Просто погасили, как свечу. Исчезли чёрные скалы, серое небо и Иван, сгибающийся под тяжестью своего горя. Меня швырнуло в темноту, а потом выплюнуло в мой собственный, самый потаённый кошмар.
Я стояла на асфальте. У своего подъезда. В своём родном московском дворе. Но всё было не таким. Асфальт под кроссовками пошёл глубокими трещинами, и из них лениво сочилась серая, безжизненная дымка, как в этом проклятом Сумрачье. Знакомые панельные пятиэтажки выглядели старыми и заброшенными, будто выцветшие фотографии. Окна были тёмными и пустыми, как глазницы черепов. Ни одного огонька.
Я подняла голову и с ужасом поняла, что мой мир умирает. Прямо у меня на глазах. Небо, обычно затянутое привычными свинцовыми тучами, начало блекнуть, терять цвет, превращаясь в то самое серое, безликое полотно, что висело над головой всего минуту назад. Огни далёких небоскрёбов на горизонте гасли один за другим. Привычные звуки города – гул машин, далёкий вой сирены, детский смех с площадки – всё это затихало, тонуло в нарастающей, мёртвой, ватной тишине. Мой мир просто стирали, как ненужный карандашный набросок.
«Мама!» – мысленно закричала я, бросаясь к двери подъезда. Но пальцы прошли сквозь неё, как сквозь дым. Дверь рассыпалась серой пылью. Я в отчаянии посмотрела наверх, на окна своей квартиры. Тёплый жёлтый свет, который я так любила, который всегда ждал меня, мигнул в последний раз и погас. Всё. Конец.
– Нет! Пожалуйста, нет! – я рухнула на колени, и из груди вырвался жалкий, отчаянный всхлип. – Не надо! Не забирайте!
Вот он. Мой самый главный страх. Не умереть самой. А потерять всё, что я знала и любила. Потерять дом. Остаться совсем одной в этом чужом, страшном, холодном мире. Навсегда. И этот страх был таким могучим, что я чувствовала, как он ломает меня изнутри, перемалывает кости в пыль. Я тонула в собственном ужасе.
«Ната, это неправда! Это всё враньё! Иллюзия
! – панически заверещал в голове Шишок. Его писклявый голос был тоненькой, дрожащей ниточкой, но я уже не могла за неё ухватиться.
– Это тебе не кино показывают! Очнись! Борись, ну же!»
Но я не могла. Ужас парализовал меня. Для меня это была не иллюзия, а правда.
И в тот самый момент, когда я уже была готова сдаться, раствориться в этом сером кошмаре, позволить ему сожрать меня, сквозь рёв бури до меня донёсся голос Ивана. Хриплый, надсадный, но в нём было столько упрямой, непоколебимой силы, что, казалось, от него могли треснуть скалы.
– Я… не дам.
Я с трудом заставила себя поднять голову. Мой умирающий московский дворик на мгновение подёрнулся рябью, как отражение в воде, и я увидела его. Иван стоял на ногах. Он сильно шатался, его лицо было белым как мел, а по щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытереть. Но он стоял. И он сделал шаг, потом ещё один. Он шёл ко мне, тяжело, будто продираясь сквозь густой, невидимый кисель.
Он встал прямо передо мной, заслонив меня своей огромной, широкой спиной. И принял на себя всю мощь бури. Всю её ледяную ярость и ужас, свой и мой.
Я видела, как сотрясаются его плечи. Видела, как побелели кулаки, всё ещё сжимающей рукоять меча. Он не читал заклинаний, не выставлял магических щитов. Он просто стоял. И его воля, закалённая годами нечеловеческих страданий, его звериное упрямство и отчаянное желание защитить всё это стало щитом.
Буря страха билась о его спину, как морские волны о прибрежную скалу, но не могла пробиться ко мне. Я вдруг оказалась в маленьком, дрожащем островке тишины. Мой кошмар отступил, оставив после себя только ледяной холод в груди и бешено колотящееся сердце.
Я смотрела на его спину, на то, как он дрожит от чудовищного напряжения, и что-то внутри меня обожгло острой, пронзительной болью и такой же острой, бесконечной благодарностью. Он умирал, стоя на ногах, но не отступал ради меня.
И тогда я вспомнила про перо. Маленькое, огненно-рыжее перо сойки, которое дала мне Яга в самом начале. Оно лежало в потайном кармашке, пришитом к поясу.
«Когда свет погаснет», – сказала она тогда зажги свой».
Дрожащими, непослушными пальцами я нашарила его. Оно было тёплым и живым. Я вытащила его и крепко зажала в ладони. Что делать дальше? Я понятия не имела. Я просто изо всех сил вложила в него всё, что у меня осталось. Не страх и отчаяние, а то, что я чувствовала прямо сейчас, глядя на широкую спину Ивана. Благодарность, надежду и упрямое желание жить.
И перо откликнулось.