Страница 36 из 64
Глава 15
Мы молча отошли от главной площади. Люди, всё ещё сонные и какие-то потерянные, медленно брели по домам. Они провожали нас странными взглядами, в которых смешались и страх, и благодарность, и стыд. Жуткая стеклянная пустота из их глаз ушла, но на её место пришла не радость, а серая, вымотанная усталость. Старуха, увидев нас, торопливо захлопнула калитку. Мужик, ещё недавно весело отдававший нам свою лошадь, теперь отвёл глаза и понуро поплёлся прочь.
Мы присели на замшелые брёвна у старого колодца на самой окраине городка. Садко сгорбился, будто разом постарел лет на двадцать, и бездумно чертил пальцем по пыльной земле. Он больше не плакал, но лицо его казалось вылепленным из серого воска. Рядом стоял Иван. Прислонившись плечом к щербатому срубу, он методично точил свой длинный меч. Шорк-шорк, шорк-шорк… Этот ровный, скрежещущий звук был единственным, что нарушало звенящую тишину, и почему-то он успокаивал.
– Добродеево, значит, – задумчиво проговорила я, глядя на дорогу, которая змеилась между холмами. – Опять название красивое, а внутри, поди, гадость какая-нибудь сидит.
– Он не просто пошёл туда, – глухо отозвался Садко, не поднимая головы. – Он там уже давно. Всё готовит. Я… я не простой гусляр бродячий. Я при царском дворе служил и был там, когда всё это началось.
Иван замер, и звук точильного камня оборвался. Мы оба уставились на музыканта.
«Ого!
– пискнул у меня в голове Шишок, едва не подпрыгнув. –
Придворный! Ната, ты слышала? А с виду и не скажешь! Я-то думал, они все в бархате ходят и орехами золотыми сорят. А этот какой-то… облезлый. Но всё равно! Надо его расспросить, где при дворе кухня и как туда незаметно пробраться!»
– Говори, – коротко велел Иван.
Садко шумно втянул воздух.
– Железный Князь и его армия – это страшно, спору нет. Но столица молчит не потому, что боится его железяк. Она молчит, потому что говорить не может. Я своими глазами видел, как появился этот… Молчун. Он не пришёл с войском, не гремел доспехами. Просто появился на царском пиру тихий, серый человечек. Сел в уголке и слушал. На него и внимания никто не обратил. А потом… потом в зале стало тихо.
Он наконец поднял на меня свои блёклые, выцветшие глаза, в глубине которых снова плескался липкий ужас.
– Его колдовство… оно другое. Не как у Сладомира, который заставляет всех улыбаться и радоваться. Молчун волю не подчиняет, он её… запирает. Представь, что у тебя внутри птица, которая хочет петь. А он сажает её в крохотную клетку и вешает на дверцу замок. Ты всё видишь, всё понимаешь. Видишь, как враг садится на твой трон, как ест из твоей тарелки. Ты хочешь закричать, вскочить, схватиться за меч…, а не можешь. Руки не слушаются, язык к нёбу прилип. Любая мысль о том, чтобы бороться, тут же гаснет, словно свечку задули.
Меня передёрнуло. Это было страшнее любой армии и любого монстра. Невидимые кандалы, надетые прямо на душу.
– Я… я знал, что моя музыка приносит людям горе, – голос Садко сорвался. – Каждая слеза, что капала с их щёк, отдавалась болью в моём сердце. Я хотел остановиться. Хотел разбить эти проклятые гусли о колено! Но не мог. Руки сами перебирали струны, а я… я просто смотрел на это со стороны, как на чужого человека.
– Царь-батюшка… его советники… – прошептала я, и ледяная догадка начала обретать чёткие очертания.
– Все они там, – кивнул Садко. – Живые. Ходят, едят, спят. Но они – куклы. Идеальные пленники, которые даже не думают о побеге. Потому что не могут.
Я вспомнила Василису Премудрую. Её спокойное лицо, холодные, всё понимающие глаза. Её странные намёки, испытания, которые она мне подсовывала. Она ведь тоже была там, в столице.
– А Василиса? – спросила я, затаив дыхание. – Она же… она ведь такая сильная.
– Самая сильная, – горько усмехнулся гусляр. – Потому ей и досталось больше всех. Молчун прекрасно знал, кто она. Её волю он запер в самую тёмную и глубокую клетку. Она молчит не из страха. Она молчит, потому что её крик застрял у неё в горле. Она всё видит и всё понимает. И ничего не может сделать. Поверь мне, это самая страшная пытка.
Теперь всё встало на свои места. Странное поведение царёвой советницы, её рискованные игры… Она не могла действовать сама. Она искала того, на кого чары Молчуна не подействуют. Чужака. Того, кто пришёл из другого мира. Меня.
– Вот же гнида, – прорычал Иван. Он с такой силой сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. Для него, воина, человека действия, такая магия была сущим адом. – Значит, их нужно… вытащить.
«Вытащить! Легко сказать!
– тут же заверещал Шишок.
– Это как если бы я нашёл сундук, набитый лучшими в мире орехами! Я их вижу, я их чую! А на сундуке замок, а ключа нет! И что делать? Ломом его? А если он волшебный и не ломается?! Это же трагедия вселенского масштаба!»
И ведь он, чёрт подери, был прав.
Я посмотрела на дорогу, уходящую в сторону Добродеево. Теперь я знала, что нас ждёт там не просто злой колдун, которого можно победить мечом или огнём. Нас ждала головоломка. Сложная, жуткая и совершенно бесчеловечная. Молчун построил идеальную тюрьму – без стен и решёток, из которой узник сам не хочет бежать.
Значит, и наша задача стала сложнее.
Я медленно поднялась на ноги, отряхивая с дорожных штанов рыжую пыль. Страх никуда не делся, он холодным змеем свернулся в животе. Но поверх него, как это часто бывало, поднималась моя старая знакомая – упрямая, злая решимость.
– Хорошо, – сказала я твёрдо, глядя прямо в глаза Ивану, а потом на сникшего Садко. – Значит, идём в Добродеево. Найдём этого Молчуна. И мы не просто его прикончим. Мы сначала заставим его говорить. А потом заставим вернуть всем их голоса. До самого последнего.
* * *
Мы ютились в грязном тупике на самой окраине города, где воздух был густым и вонял гниющими отбросами, сыростью и безнадёгой. Садко, спасённый нами гусляр, всё ещё не мог прийти в себя. Его руки дрожали так, что вода из фляги, которую протянул ему Иван, расплёскивалась по земле. Он пил жадно, захлёбываясь, а потом заговорил – быстро, сбивчиво, будто боялся, что слова снова отнимут.
– Колдуна зовут Молчун… потому что он всегда молчит. Только смотрит. А от взгляда этого кровь в жилах стынет, – бормотал он, вытирая мокрый подбородок рукавом. – Он тень Глеба, его правая рука. А царь… Царь-батюшка жив! Но он в темнице, в самой цитадели, и Молчун его сторожит, как цепной пёс…