Страница 24 из 64
Глава 10
Солнце светило совершенно неуместно. Яркое, тёплое, весёлое. Оно будто издевалось, заливая светом маленькое тело, которое лежало на мокрой от росы траве. Кровь на одежде уже потемнела, почти почернела, впитываясь в землю. Я стояла рядом на коленях и ничего не чувствовала. Внутри была только звенящая, выжженная пустота. Даже слёз не было. Кажется, они все высохли в той вспышке слепой ярости, когда я поняла, что Добрыня исчез.
Иван, снова ставший человеком, молча опустился на землю рядом. Он не говорил глупых утешительных слов, не пытался меня обнять. Просто сел рядом, и его плечо, огромное и надёжное, было единственной опорой в этом поплывшем, неправильном мире. Его молчание было лучше любых слов.
«Ната…
– тоненько и как-то виновато пропищал в голове Шишок. –
Может, это… закопаем его? Нехорошо ведь. Лежит тут, на солнышке… Птички заклюют».
Я только мотнула головой. Что-то было не так. Солнце светило, но совсем не грело. Наоборот, с каждой секундой становилось всё холоднее. Воздух вокруг нас густел, и мой собственный выдох вдруг стал виден – маленькое облачко пара. Трава под коленями покрылась тонкой, хрупкой корочкой инея и хрустнула.
– Что это? – прошептала я, поднимая голову.
Прямо над телом Громобоя воздух задрожал, пошёл рябью, как над раскалённой печкой в летний день. Только от этой ряби веяло могильным холодом. Из дрожащей пустоты начало проступать нечто. Оно совсем не походило на призраков из моих старых сказок. Никаких белых простыней и гремящих цепей. Это был просто комок дрожащего, полупрозрачного желе. Бесформенная, студенистая клякса, которая висела над землёй. В её мутной глубине не было ничего, кроме чистого, животного страха – того самого, которым этот человек жил и которым питался всю свою жалкую жизнь.
Душа Громобоя.
– Он не может уйти, – хрипло сказал Иван, медленно поднимаясь на ноги. Его рука сама собой легла на рукоять топора, висевшего у пояса. – Он застрял.
Я и сама это поняла. Душа, когда тело умирает, должна найти дорогу к Калинову Мосту и уйти в Навь. Так устроен этот мир. Но эта не могла. Её собственный страх, который стал её сутью, держал её здесь, в мире живых, как тяжёлый якорь. Она металась на месте, не в силах сдвинуться, парализованная ужасом перед неизвестностью, которая ждала её за чертой.
И это была моя вина. Я отпустила его, но не освободила. Подарила несколько мгновений свободы перед смертью, но обрекла на вечные муки после неё.
Тяжёлое чувство ответственности, от которого я так устала за последнее время, снова навалилось на плечи. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Не злость. Не отчаяние. А какая-то холодная, упрямая решимость. Раз уж начала, то нужно довести дело до конца.
– Отойди, – тихо сказала я Ивану.
Я с трудом поднялась на ноги и шагнула к дрожащему сгустку страха. Протянула руку, но не для того, чтобы ударить или схватить. Я потянулась к самой ткани мира, к тонкой завесе, отделяющей мир живых от мира мёртвых. Яга когда-то показывала мне, как это делается, но я и в страшном сне не могла представить, что решусь повторить это сама.
Я сосредоточилась, вливая свою силу не в землю или камень, а в сам воздух перед собой. Краски мира вокруг начали блекнуть, тускнеть, словно кто-то выкрутил яркость на старом телевизоре. Все звуки стихли, сменившись глухим, низким гулом, от которого закладывало уши. И прямо перед нами воздух разорвался, как тонкая, ветхая ткань. В образовавшейся дыре не было ничего, кроме клубящейся тьмы и двух призрачных серебристых нитей, которые тянулись куда-то вглубь, теряясь в черноте.
Калинов Мост.
Он висел над бездонной пропастью, из которой тянуло могильным холодом и запахом речной тины. Мост, сотканный из чистого лунного света, переливался и дрожал, как мираж. Это была дорога в один конец.
Душа Громобоя затрепетала ещё сильнее. Она шарахнулась от моста, как от огня. Она боялась. Панически.
– Иван, – сказала я, не оборачиваясь. – Стой здесь. У входа. Никого не впускай и не выпускай.
Я услышала, как за спиной что-то хрустнуло и затрещало. Иван снова становился волком. Огромным, серым, с горящими жёлтым огнём глазами. Он был единственным стражем, которому я могла это доверить.
Я сделала шаг к мосту и обернулась к дрожащей душе.
– Не бойся, – сказала я так мягко, как только могла. – Я с тобой. Я тебя проведу.
Я достала из-за пояса свой посох. Перо Жар-Птицы на его конце вспыхнуло тёплым, ровным золотым светом, разгоняя призрачный сумрак. Душа перестала метаться и замерла, уставившись на этот маленький огонёк.
– Пойдём, – позвала я и первой ступила на призрачные доски моста.
Под ногами было твёрдо, но очень странно. Будто идёшь по застывшему свету. Внизу, в черноте, я видела, как медленно течёт чёрная, маслянистая вода Реки Смородины, поглощающая любой свет. Оттуда, из Нави, доносился тихий, вкрадчивый шёпот. Голодные тени тянулись к нашему разрыву в мирах, но я знала, что на страже стоит Иван.
Душа Громобоя, помедлив, несмело поплыла за мной, не отрывая своего невидимого взгляда от пера. Мы шли по мосту вдвоём. Я – живая, и он – сгусток чистого страха.
– Это не огонь, который жжёт, – говорила я тихо, поднимая посох выше. – Это свет, который греет. Он покажет дорогу. Здесь нечего бояться. Вся твоя боль, весь твой страх… они останутся здесь, в Яви. А там, – я кивнула на другой конец моста, утопающий в тумане, – там покой. Тишина. Ты ведь всю жизнь искал тишины, правда?
Душа перестала дрожать. Она медленно подплыла ближе, почти коснувшись моего посоха. Я чувствовала, как её ледяной ужас тает в тёплых лучах пера.
Мы дошли до середины моста. Я остановилась.
– Дальше я не могу. Дальше ты должен сам.
Душа на мгновение замерла. А потом медленно, очень медленно, отделилась от моего света и поплыла вперёд, к туманной завесе. Перед тем, как исчезнуть в ней, она на секунду обернулась. И мне показалось, что в её глубине больше нет страха. Только бесконечная, светлая усталость. Потом она растаяла.
Я постояла ещё немного на призрачном мосту, ощущая странную, щемящую пустоту. А потом развернулась и пошла обратно, в свой мир.
Когда я шагнула с моста на твёрдую землю, разрыв за моей спиной с хлопком схлопнулся. Краски и звуки вернулись. Солнце снова стало тёплым. Иван-волк стоял на том же месте, как серое каменное изваяние. У его лап чернело несколько клочьев тьмы – тени, которые всё же попытались прорваться, но нашли свою смерть в его клыках.