Страница 20 из 64
– Пора, – прошептала я, и мой шёпот утонул в очередном раскате грома.
Иван, стоявший рядом в обличье огромного серого волка, коротко кивнул. Его жёлтые глаза полыхнули холодным огнём. Он всё понял без слов. Он был готов.
Мы не стали никого звать. Какой смысл? Я просто вышла из-под сени деревьев на раскисшую от дождя деревенскую улицу. Подняла свой светящийся посох, как знамя, и, вложив в это всю свою злость и усталость, мысленно крикнула в грохочущее небо.
«Эй ты, трус! Хватит прятаться за тучами! Хватит жрать чужой страх, как падаль! Вылезай и дерись, если ты не просто мокрое место!»
Ответом мне был такой удар грома, что земля под ногами подпрыгнула, а в ушах зазвенело. Небо над деревней резко почернело, будто кто-то опрокинул на него гигантское ведро с чернилами. Ветер, до этого просто холодный, вдруг взбесился. Он завыл, как стая голодных волков, и бросился на дома, срывая с крыш мокрую солому и швыряя в окна пригоршни грязи.
А потом тучи прямо над нами начали сгущаться. Они закручивались в уродливую, чёрную воронку, словно кто-то размешивал ложкой грязную воду. Воздух затрещал и запахло палёным. И из этого клубящегося кошмара стала проступать фигура. Огромная, выше самого высокого дуба, сотканная из грозовых облаков, которые прошивали синие нити молний. Лица у неё не было – просто слепое, вечно меняющееся тёмное пятно, а вместо глаз горели два ярких шара, похожих на шаровые молнии.
Громобой.
«Явились, – прогрохотало у меня в голове. Голос был похож на грохот камнепада. – Муравьи. Решили, что ваш маленький огонёк вас спасёт? Я сейчас на него плюну. А потом выпью ваш страх до последней капли».
– Ну, попробуй, – прошептала я, чувствуя, как от злости перестали дрожать коленки.
И он попробовал. Чудовище лениво взмахнуло призрачной рукой, и на деревню обрушился настоящий шторм. Он хотел ломать, пугать и заставить снова забиться по щелям и трястись от ужаса. Я услышала, как жалобно затрещали крыши, как с грохотом повалился старый забор у кузни.
Но я знала, что это лишь начало.
Иван ждать не стал. Он издал яростный рык, от которого, казалось, задрожали даже лужи, и серой тенью рванулся вперёд. Он не был дураком, чтобы прыгать на гигантскую тучу. Он вгрызался в основание бури, в тот вихрь, что соединял Громобоя с землёй. Рвал когтями тугие потоки ветра, подпрыгивал и щёлкал зубами на молнии, которые били в землю вокруг него. Он отвлекал чудовище на себя, давая мне драгоценные секунды.
И я ими воспользовалась.
Низко пригнувшись, почти ползком, я побежала к центру деревни, на площадь, где стоял старый колодец. Ветер выл в ушах, ледяной дождь больно сёк лицо, но я упрямо ползла вперёд, выставив перед собой светящийся посох, как таран.
Добравшись до центра, я собрала все силы и с криком воткнула посох в раскисшую землю.
И свет взорвался.
Мягкое золотое сияние хлынуло во все стороны, как вода из прорванной плотины. Оно росло, поднималось вверх и раскинулось над деревней огромным полупрозрачным куполом. Снаружи, за его пределами, ревел ураган, а молнии с сухим треском бились о невидимую стену. А внутри…
Внутри вдруг стало тихо.
Так тихо, что зазвенело в ушах. Ветер стих. Далёкий грохот теперь казался глухим урчанием. А самое главное – страх… он исчез. Просто испарился, будто его сдуло.
Двери домов снова заскрипели. Люди, щурясь от яркого золотого света, осторожно выходили на улицу. Я видела их лица. Сначала – недоумение. Потом – облегчение, от которого хотелось плакать. А потом… потом в их глазах стал загораться другой огонь. Не страх. Злость. Простая, холодная и упрямая крестьянская злость на тварь, что неделями морила их голодом и ужасом.
Громобой снаружи взревел от ярости. Я прямо кожей чувствовала его бешенство. Его просто отрезали от еды. Он колотил в стенки моего купола, как огромная муха бьётся о стекло, но не мог пробиться. Его магия страха здесь больше не работала.
– Чего стоим, мужики?! – вдруг раздался зычный голос. Это был кузнец, здоровенный детина с руками, как молоты. Он выскочил из своей кузни, размахивая огромным молотом. – Оно нам крыши ломает, а мы зырить будем?!
Он не побежал на бурю. Он подбежал к дому старосты и одним могучим ударом вбил на место балку, которую почти вырвало ветром.
И тут началось. Люди, только что дрожавшие по углам, пришли в движение. Кто-то притащил верёвки и полез на крышу, привязывая сорванные доски. Кто-то начал таскать камни, подпирая стены домов. Женщины выносили из погребов хлеб и воду, раздавая тем, кто работал. Они не могли ударить молнию. Но они могли чинить то, что она сломала. Они могли помогать друг другу. Они перестали быть испуганными жертвами.
Иван-волк, увидев, что я держу купол, с новой яростью набросился на основание вихря. Теперь он был не один. Вся деревня словно сражалась вместе с ним. Каждый удар молотка кузнеца, каждый узел, завязанный на крыше, был как пощёчина для Громобоя.
Чудовище выло и бесновалось за пределами нашего золотого островка. Я видела, как оно теряет силы. Его фигура стала прозрачнее, размытее. Молнии в его глазах горели уже не так ярко.
Я стояла в центре площади, вцепившись в свой посох обеими руками. Силы таяли, как весенний снег, руки дрожали от напряжения. Но я видела лица людей вокруг, их горящие злостью и решимостью глаза, и понимала, что должна выстоять. Сколько бы ни пришлось.