Страница 16 из 64
Глава 7
Мы тащились по лесу уже чёрт знает сколько, и с каждым шагом мой боевой настрой улетучивался, как дым. Ноги гудели, а мокрые ветки то и дело хлестали по лицу. План, который ещё вчера у костра казался таким простым и гениальным, теперь, под этим хмурым небом, выглядел откровенно глупо. Вернуться к людям и дать им надежду. Легко сказать! Где её взять-то, эту надежду? Она же не ягода, в траве не растёт.
– Надежда… – пробормотала я, в очередной раз споткнувшись о корень, похожий на костлявую лапу. – Это же не вещь. Её нельзя потрогать. Людям нужен какой-то знак. Символ!
Иван, шагавший рядом своей медвежьей походкой, только хмыкнул. Всю эту мою болтовню про нематериальное он не воспринимал всерьёз. Для него мир был устроен просто: вот враг, вот топор. Всё остальное – лишние сложности.
«Опять ты за своё?
– тут же пропищал в голове Шишок, деловито осматривающий окрестности с моего плеча. –
У меня от этих твоих умных слов уже все чешуйки пожухли. И есть хочется! Символ… Хм! А что, это мысль! Например, огромный, блестящий орех! Символ сытости и достатка! Или, ещё лучше, мешочек с золотом! Увидишь такой – и сразу надежда проснётся, я тебе клянусь!»
Я невольно фыркнула. Ну да, у него все символы сводились к еде или деньгам. Но в чём-то он был прав. Людям нужно было увидеть что-то яркое, что заставит их поднять головы. Я стала судорожно копаться в детских воспоминаниях, перебирая сказки, которые мне читала мама. Золотое яблочко? Долго. Живая вода? Ещё дольше. И тут меня словно током ударило.
– Жар-Птица! – выпалила я так громко, что Иван вздрогнул и обернулся.
– Чего? – нахмурился он.
– Жар-Птица! – с загоревшимися глазами повторила я. – У меня дома… ну, там, откуда я… есть сказка про птицу, которая сияет ярче солнца. Говорят, даже одно её пёрышко может осветить самую тёмную избу и принести удачу!
Я с надеждой посмотрела на Ивана, ожидая, что он разделит мой восторг. Но его лицо, и без того суровое, стало ещё мрачнее.
– Сказки, значит, – медленно протянул он. – У нас про Жар-Птицу тоже детям рассказывают. Только это не добрые сказки, а страшилки на ночь.
– В смысле? – мой энтузиазм начал стремительно падать.
– В самом прямом, – отрезал он. – Здешняя Жар-Птица – это не подарок судьбы. Это беда. Огромная, с орла размером, и такая горячая, что под ней трава горит. Она не надежду приносит, а пожары. Прилетит, крылом махнёт – и нет половины леса.
Я уставилась на него, чувствуя, как холодею. Ну конечно. Как я могла забыть? В этом мире всё было вывернуто наизнанку. Всё сложнее, злее и опаснее. Добрые сказки здесь были страшными историями.
«Пожары?
– тут же оживился Шишок. –
Это, конечно, убытки. Недвижимость портится, опять же. Но перо! Ната, перо-то светится? Если оно и правда сияет, его можно очень выгодно загнать какому-нибудь царю! Или я себе в корону вставлю, когда стану главным над всеми фамильярами! Я считаю, надо рискнуть!»
– Даже если и так, – упрямо проговорила я, цепляясь за последнюю соломинку. – Нам нужно её перо. Только представь: мы принесём его в деревню. В самый тёмный погреб, где люди прячутся. И оно вспыхнет, как маленькое солнце. Они увидят свет. Настоящий, живой свет посреди всего этого ужаса. Это должно сработать!
Иван долго молчал, переводя взгляд с меня на серое, тоскливое небо. Наконец он тяжело вздохнул, так, что затрещали ветки.
– Ладно, ведьма. Будь по-твоему. Искать так искать. Старики говорят, её следы к северу отсюда видели.
Он снова зашагал вперёд, но теперь это была уже другая походка. Он больше не брёл наугад, а превратился в охотника. Взгляд стал острым, он вглядывался в каждую мелочь: сломанную ветку, примятую траву, вслушивался в каждый шорох.
Мы шли ещё несколько часов. Лес вокруг начал меняться. Сначала замолчали птицы. Потом куда-то пропали белки. Стало тихо. Жутко, неестественно тихо. А потом я почувствовала этот запах. Запах старой, въевшейся в землю гари.
И вот мы вышли на край… чего-то. Это был лес. Вернее, то, что когда-то было лесом.
Куда ни глянь, до самого горизонта, из серой земли торчали чёрные, обугленные палки. Они тянули к небу свои обгорелые ветки, словно скелеты, молящие о пощаде. Земля под ногами была покрыта толстым, мягким слоем пепла. Каждый шаг поднимал в воздух серые облачка мёртвой пыли, которая тут же оседала на одежде и волосах. Здесь не было ничего живого. Ни травинки, ни жучка, ни мха на камнях. Только смерть, тишина и этот тошнотворный запах.
– Вот, – глухо произнёс Иван, обводя рукой это мёртвое царство. – Любуйся на свою Жар-Птицу.
Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Это было страшнее любого поля боя. Там, где лежали мёртвые солдаты, была ярость, была борьба. А здесь была просто пустота. Выжженная дотла, абсолютная.
«Ого
, – только и смог пискнуть Шишок, растеряв весь свой деловой пыл. –
Кто-то тут знатно погулял. Да уж, страховка на такой лесной массивчик, должно быть, стоит целое состояние».
– Это… всё она? – прошептала я, не веря своим глазам.
– Она, – кивнул Иван. – Она не со зла. Ей просто… весело. Она как ребёнок, которому дали в руки огниво. Ей нравится смотреть, как горит. Ярко же. Прилетает, чиркнет крылом по верхушкам деревьев и усаживается на скалу любоваться. А когда всё догорит и станет скучно, летит дальше. Искать новую игрушку.
Я медленно пошла вперёд по серому, мягкому ковру из пепла. Весело. Яркая вспышка, которая оставляет после себя только прах и смерть. До меня вдруг дошло. Это же было то же самое, что и «счастье» от Сладомира. Сладкий дурман, превращающий людей в безвольных кукол. То же самое, что и «героизм» богатырей, ведущий прямиком в ловушку. Красивая, яркая обёртка, а внутри – пустота. Этот мир был просто набит такими вот фальшивками. И Жар-Птица была, пожалуй, самой красивой и самой страшной из них.
Я остановилась и подняла с земли обугленную ветку. Она тут же рассыпалась в моих пальцах в чёрную труху.
Стало ясно как день: просто поймать эту птицу, как в моих детских сказках, не выйдет. Силой её не взять – она сама и есть сила. Хитростью – тоже сомнительно. Существо, которое ради забавы сжигает целые края, вряд ли попадётся на золотую клетку.
Нужен был другой подход. Не ловить, не заставлять, не обманывать. Нужно было… договориться? Попросить? Но что можно предложить тому, кому для счастья нужен лишь вид гигантского пожара?