ВОЙНА И МИР

Но такое самоуничтожение не является покаянием. Человек не становится честнее перед Богом оттого, что научился ненавидеть себя. Если ты сделал дурное, скажи: ”Я сделал дурное”. Если согрешил – скажи: ”Я согрешил”. Но не говори: ”Поэтому вся моя жизнь теперь дурная и мне уже некуда возвращаться”. Это уже не правда, а отчаяние.

...Человек не равен своему худшему поступку. Как бы ни был тяжeл его грех, человек остаeтся человеком перед Богом. Поэтому Христос не учит нас ни оправдывать зло, ни уничтожать человека вместе со злом. Он позволяет назвать грех грехом и всe же не сделать грех последним именем человека.

И здесь стыд особенно опасен. Он заставляет человека прятаться. Совесть зовeт выйти к правде. Если я виноват, мне нужно не бесконечно мучить себя, а признать своe. Если я не виноват, мне нужно перестать носить чужую тяжесть как собственную. В обоих случаях требуется одно и то же – перестать лгать.

.

– Значит, исповедь начинается не тогда, когда человек уже всe понял о себе, а тогда, когда он перестаeт от себя прятаться? Но как не превратить исповедь либо в рассказ о своих чувствах, либо, наоборот, в сухое перечисление проступков? Особенно если человек сам уже не понимает, где его настоящая вина, а где то, что он годами носил в себе?

.

– Исповедь не нужна Богу для того, чтобы узнать то, чего Он не знает, Бог знает человека прежде его слов. Исповедь нужна человеку, потому что он сам часто знает о себе меньше, чем ему кажется. Он может годами обходить одно место в своей душе, придумывать объяснения, обвинять обстоятельства, обвинять других, а иногда обвинять себя там, где виноват не был.

На исповеди человек перестаeт прятать от Бога то, что сам не хотел видеть. Он называет грех грехом. Не для того, чтобы сообщить Богу новость, а для того, чтобы перестать жить в раздвоении. Сказать правду перед Богом – значит перестать защищать ложь...

Но исповедь – не судебный протокол и не способ просто снять с души неприятную тяжесть. Если человек хочет только почувствовать облегчение, он может рассказать всe и всe равно не покаяться. Покаяние начинается глубже: человек признаeт правду и соглашается изменить то, что может изменить.

Если обидел – просишь прощения. Если причинил вред и можешь его исправить – исправляешь. Если должен принять последствия – не прячешься от них. Если сделал то, чего уже не вернуть, не придумываешь невозможного исправления, а приносишь эту правду Богу. Вот тогда исповедь становится не рассказом о себе, а началом возвращения.

.

– Но если совесть может ошибаться, заглушаться и путаться со страхом, как тогда человеку вообще понять, чему верить в себе? Не получится ли, что он либо станет оправдывать себя, либо снова начнeт бесконечно проверять каждую мысль и каждое воспоминание? Где проходит граница между честностью перед собой и бесконечным саморазбирательством?

.

– Если человек всe время смотрит только на себя, он и правда может заблудиться. Человек – плохой бог для самого себя. Он знает слишком мало, а судит слишком быстро.

Совесть не дана нам для того, чтобы мы замкнулись внутри себя. Она ведeт дальше – к правде, а правда ведeт к Богу. Евангелие нужно совести так же, как свет нужен человеку, который идeт в тeмной комнате. Свет не решает за него, куда идти, но без света он может принять тень за дверь.

Поэтому человеку мало спросить: ”Что я чувствую?” Нужно спросить: ”Что произошло? Что было моим? Что я сделал? Что действительно зависело от меня? Что я сейчас пытаюсь оправдать? И чего я напрасно беру на себя?” Тогда постепенно появляется почва под ногами.

Священник в таком разговоре тоже должен быть осторожен. Он не следователь, который собирает доказательства против человека, и не адвокат, который заранее оправдывает его во всeм. Он не может взять на себя чужую совесть. Можно помочь человеку увидеть правду, но нельзя прожить еe вместо него.

Иногда священнику приходится сказать: ”Здесь вы действительно виноваты”. А иногда – и это бывает не менее важно: ”Нет, чадо, этого вы не могли сделать. Не берите на себя того, чего вам не было дано”. И в одном, и в другом случае пастырь служит одной правде.

.

– Почему же после исповеди человеку иногда становится не легче, а тяжелее?

.

– Потому что правда не всегда сначала утешает.

Пока грех скрыт, можно жить так, будто его почти нет. Когда человек назвал его перед Богом, прятаться уже труднее.

...Цель исповеди не в том, чтобы после неe обязательно наступило приятное чувство. Если бы смысл был только в облегчении, достаточно было бы хорошего разговора.

...Исповедь – Таинство покаяния. Человек приносит Богу собственный грех, а священник свидетельствует эту встречу и произносит разрешительную молитву. Прощение приходит от Бога, а не от личной силы священника.

.

– Значит, отсутствие облегчения не означает, что исповедь была напрасной?

.

– Конечно. Память может остаться. Последствия поступка тоже. Может понадобиться попросить прощения у людей, вернуть украденное, восстановить разрушенное, принять справедливые последствия собственного действия.

...Прощение не делает бывшее небывшим. Оно меняет положение человека перед Богом и открывает возможность жить дальше не в оправдании греха и не в отчаянии.

.

– Но как жить с тем, что Бог простил, а сам человек всe помнит?

.

– Не превращать память в собственный суд выше Божией милости...

После покаяния человек не обязан делать вид, что прошлого не было. Он может скорбеть о нeм всю жизнь. Но если каждый день снова выносит себе приговор, будто прощение Божие ничего не значит, он уже не только помнит зло – он начинает жить так, словно милость не имеет последнего слова.

...Покаяние не уничтожает память. Оно меняет то, кому человек отдаeт свой приговор.

.

– А что происходит с услышанным со стороны священника? После исповеди он знает о человеке то, чего не знает никто другой.

.

– И вот здесь возникает особая опасность власти.

Человек открыл грех не для того, чтобы священник стал владельцем тайного знания о нeм. Он исповедовал его перед Богом. Пастырь только служил этой встрече. Поэтому услышанное нельзя потом использовать как оружие, напоминать человеку при удобном случае, намекать другим, смотреть на него всю жизнь через однажды рассказанное падение...

Исповедальная тайна не принадлежит священнику.

...Память о чужом грехе сама по себе не грех. Иногда она даже нужна: чтобы не сказать человеку неосторожного слова, понять его историю, не заставлять повторять уже сказанное. Но помнить – не значит удерживать другого в прошлом. Если человек покаялся, священник не должен сам становиться хранителем его прежнего приговора.

.

– А если после очень тяжeлой исповеди я уже не могу смотреть на него так же, как раньше?

.

– Тогда тебе самому есть о чeм молиться.

Пастырь способен услышать такое, что потрясeт его. Но священническое служение не даeт права разделять людей на тех, чьи грехи ему психологически понятны, и тех, кого после исповеди он внутренне списал. Ты можешь назвать поступок страшным и всe-таки не превратить человека в этот поступок.

Бог знает всe, что он сделал, гораздо полнее тебя – и всe же зовeт его к покаянию.

.

– Получается, даже после самой полной исповеди священник не знает человека до конца?

.

– Именно. Он знает рассказанную часть жизни. Иногда очень глубокую. Но сердце другого человека всe равно остаeтся глубже человеческого знания. Только Бог знает всю меру свободы, страха, намерения, слабости, борьбы, сопротивления и согласия.