ВОЙНА И МИР

...Сан даeт пастырю ответственность за слово, а не знание всех тайн Божиих.

Поэтому ему особенно важно различать то, что действительно открыто человеку, и то, чего он не знает. Он знает Христа. Знает Евангелие. Знает, что ложь не становится правдой оттого, что еe повторяют многие; что чужая жизнь не дешевеет потому, что человека назвали врагом; что зло нельзя назвать добром ради удобства; что покаяние возможно; что смерть не является окончательной властью над человеком.

Вот в этом он должен стоять твeрдо.

А где начинается тайна, там твeрдость заключается уже не в готовом объяснении, а в честности.

.

– Значит, священнику можно сказать: ”Я не знаю”?

.

– Иногда это единственный правдивый ответ. Не бойся сказать: ”Я не знаю”. Бойся уверенно объяснять то, чего тебе не открыто...

Человеку может казаться, что хороший священник обязан понимать всe. Но зрелый пастырь знает не только то, что может сказать. Он знает границу собственного слова.

Апостол говорит: ”Знаю отчасти”. В этом нет унижения человеческого знания. В этом есть правда о нeм.

.

– Но люди спрашивают именно о воле Божией. ”Зачем Господь это сделал? Почему забрал ребeнка? Почему послал войну?” Что им отвечать?

.

Зосима нахмурился.

– Прежде всего не вкладывать свои объяснения в уста Божии.

Когда умирает ребeнок, очень легко произнести фразу: ”Такова была воля Божия”. Но что именно мы этим говорим матери? Что Бог хотел смерти еe ребeнка? Что Ему понадобилась эта смерть для какой-то цели, которую священник будто бы знает?

...Не всякое происходящее в мире следует называть прямым желанием Божиим. В мире действует человеческая свобода. Люди лгут, убивают, предают, проявляют жестокость и жадность. Происходят болезни, несчастья, войны. Бог остаeтся Господом мира и способен вывести добро даже из того, что человек сделал злого, но это не превращает само зло в добро и не делает его необходимым Богу.

Поэтому не говори матери: ”Богу понадобился ещe один ангел”. Не говори раненому: ”Господь послал тебе это специально, чтобы ты стал лучше”. Не объясняй потерявшему дом, что пожар был ему полезен.

Ты этого не знаешь.

Чужую боль нельзя закрывать именем Божиим.

.

– Но если сказать: ”Я не знаю, почему Господь это допустил”, разве человек не почувствует, что священнику нечего ему дать?

.

– Почувствует, если после этих слов ты действительно ничего ему не дашь.

”Я не знаю” не должно означать: ”Раз ответа нет, разговор закончен”. Можно сказать: ”Я не знаю, почему именно это произошло. Не хочу придумывать ответ за Бога. Но вижу, как вам больно, и готов быть рядом”.

Тогда незнание не оставляет человека одного.

.

– А почему тогда Псалтирь сама даeт человеку такие страшные вопросы: ”Доколе, Господи?” Разве это не дерзость?

.

– Бог не требует, чтобы человеческая боль сначала научилась говорить благопристойно.

Псалтирь хранит не только благодарность и славословие. В ней есть страх, гнев, недоумение, ощущение оставленности. Человек спрашивает Бога, почему зло торжествует и почему Господь словно медлит. Церковь не вычеркнула эти слова.

Это очень важно для пастыря. Ему не нужно защищать Бога от человеческого плача.

Если мать после похорон говорит: ”Господи, где Ты был?” – не надо немедленно поправлять еe богословие. В этот час еe вопрос может быть единственным способом ещe обращаться к Богу.

...Пока человек говорит Богу даже о своей обиде на Него, разговор ещe продолжается.

.

– Но ведь человек может сказать и неправду о Боге.

.

– Может. И когда придeт время, нужно будет помочь ему увидеть эту неправду. Но ты обязан различать ошибку, которую надо исправить, и крик, который сначала нужно услышать.

Правильное слово, сказанное слишком рано, тоже способно закрыть человека. Вера возвращается не через ответ, а через вопрос, который человек всe-таки продолжает приносить Богу.

.

– А чем тогда отличается вопрос ”почему началась война?” от вопроса ”почему это случилась со мной”?

.

– Первый требует прежде всего фактов. История, политические решения, человеческие интересы, преступления, ошибки, ответственность – всe это нужно исследовать глубоко и ясно. Ты не можешь знать всех фактов, причин и условий... Сан не превращает тебя во всеведущего... или в человека, сидящего за одним столом с сильными мира сего, принимающими решения...

Второй вопрос иной. ”Почему именно мой сын? Почему мой дом? Почему я должен теперь жить с этим?” Здесь человек спрашивает уже не только о причинах события. Он спрашивает о своей жизни внутри события.

...Священнику опасно смешивать два уровня. Там, где нужны факты, не надо подменять их благочестивыми домыслами. Там, где человек переживает личную катастрофу, историческая лекция не ответит на его главный вопрос.

.

– А если новость только появилась? Все уже обсуждают еe, прихожане спрашивают, требуют слова, а сам священник ещe не знает, правда ли это.

.

– Тогда особенно важно уметь не быть первым.

Война приучает людей жить среди срочных сообщений. Но скорость не делает слух фактом. Священник, повторяющий непроверенное только потому, что ”все уже говорят”, может не просто ошибиться. Его слово для кого-то прозвучит как подтверждение: раз батюшка сказал, значит, правда.

Пастырская ответственность начинается раньше проповеди – с проверки того, правда ли то, о чeм он собирается говорить.

Если не знаешь – скажи, что не знаешь. Если источник сомнителен – не делай из слуха церковное свидетельство.

...Даже если история очень назидательная. Например, человек рассказывает о чуде или о героическом поступке, и это прекрасно ложится в проповедь. Тут особенно тогда нужно быть осторожным. Красивой лжи легче поверить, потому что она приносит готовый смысл.

Ложь не становится служением истине оттого, что красиво еe иллюстрирует.

Если история не проверена, не рассказывай еe как факт. Можно сказать: ”Я слышал такой рассказ, но не могу подтвердить его”. А иногда лучше вообще не использовать.

Истине не нужен выдуманный свидетель.

...То же о чудесах войны. Люди говорят: икона спасла дом, после молебна человек остался жив, снаряд не разорвался рядом с храмом.

Человек имеет право увидеть в спасении милость Божию и благодарить. Но пастырю опасно слишком быстро превращать личную благодарность в объяснение Божиих решений.

Если ты скажешь: ”Эта икона спасла дом”, рядом может стоять женщина, у которой такая же икона висела над кроватью, а дом сгорел. Если объявишь: ”Он выжил потому, что мы молились”, что услышит мать того, за кого молились не меньше и кого всe-таки похоронили?

Благодарность за спасение не должна становиться объяснением чужой гибели.

...Чудо остаeтся даром, а не формулой, по которой мы вычисляем отношение Бога к людям.

.

– А можно ли вообще говорить: ”Бог с нами”?

.

Зосима внимательно посмотрел на Савватия.

– Эти слова могут быть молитвой и исповеданием доверия Богу. Но могут стать опасным присвоением.

Одно дело сказать: ”Господи, будь с нами, не оставь нас, помоги нам сохранить правду”. Другое – объявить: ”Раз мы – это мы, значит, Бог автоматически подтверждает каждое наше решение”.

Ни народ, ни государство, ни армия, ни церковная группа не могут сделать Бога своей собственностью.

Просить Бога быть с нами – одно. Объявить, что Бог обязан подтверждать всe наше, – другое.

.

Савватий задумался.

– Но если пастырь говорит осторожно, свои могут решить, что он трус. От него ждут определeнных слов. Если не повторит их, скажут: ”Ты не с нами”.