ВОЙНА И МИР

...Новая жизнь не обязательно беднее прежней во всем. Иногда человек после пережитого становится внимательнее к простому, меньше терпит пустое, иначе слышит детей, по-другому относится ко времени, меняет дело, которым занимался много лет, и впервые замечает людей, мимо которых раньше проходил. Бывает и наоборот: он сначала делается жестким, недоверчивым, тяжелым для близких и только потом медленно учится снова быть рядом. Жизнь после войны не обязана быть копией жизни до войны, чтобы оставаться жизнью. Иногда человеку не нужно вернуть прежнего себя; ему нужно научиться не бояться того человека, которым он стал.

.

– А если он отвечает еще жестче: ”Мне уже поздно начинать”? Война забрала годы, здоровье, профессию, иногда лучшие годы семьи. Человеку сорок, пятьдесят, шестьдесят, дети выросли, силы уже не те, и он говорит: ”Что я теперь буду строить? Моя жизнь должна была случиться раньше”. Не бывает ли так, что человек отказывается от будущего просто потому, что считает себя опоздавшим?

.

– Бывает, – сказал Зосима. – Мы вообще слишком любим жить по расписанию, которое сами себе написали: к этому возрасту должен быть дом, к этому – дети, к этому – дело, к этому – покой. А потом приходит беда и рвет календарь, и человеку кажется, будто вместе с календарем разорвана сама жизнь.

...Но у Бога нет нашего расписания. Авраам получил обещание тогда, когда по человеческому счету многое уже было поздно. Моисей начал главное дело своей жизни не юношей. Разбойнику на кресте оставались часы, а они не оказались пустыми. Это не значит, что возраст ничего не значит и что потерянные годы можно вернуть. Нельзя. Но ”не вернуть” и ”уже поздно жить” – опять не одно и то же...

Человек часто думает: если я не могу прожить ту жизнь, которую должен был прожить, значит, остаток уже второсортный. Но перед Богом нет второсортного времени. Один прожил сорок спокойных лет, другой получил два года после тяжелой болезни, третий только под старость понял, кого обижал и кого любит. Мы не распоряжаемся количеством дней, но отвечаем за то, что делаем с теми, которые действительно нам даны.

...Самая горькая ошибка – отдать потерянным годам еще и оставшиеся. Война уже взяла свое; не надо помогать ей брать дальше.

.

– А если человек вообще больше не верит, что будет счастлив? Не в смысле ”сегодня тяжело”, а действительно говорит: ”Я уже понял, что прежнего счастья у меня не будет”. Можно ли жить вперед, если ты больше не ждешь от жизни счастья?

.

– Можно, – ответил Зосима, – только сначала надо понять, что мы называем счастьем. Если счастье – это жизнь, в которой все сложилось так, как хотелось, то очень немногие люди умирают счастливыми. У каждого найдется несбывшееся, потерянное, больное, то, о чем он однажды плакал.

Только человеческая жизнь больше состояния ”мне хорошо”. Можно любить, когда тебе тяжело. Можно быть нужным, когда самому нужна помощь. Можно благодарить за один день, не называя счастливой всю судьбу. Можно смеяться вечером и плакать ночью, и одно не делает другое ложью. В человеке помещается гораздо больше, чем одно чувство.

...После войны человек ждет, что возвращение к жизни обязательно должно почувствоваться как счастье, и если прежней легкости нет, решает: ”Значит, я так и не вернулся”. Но зрелая жизнь не всегда легкая. Может быть день с болью, заботами, усталостью – и все-таки настоящий день, в котором был ребенок, молитва, труд, хлеб, разговор, чье-то доверие. Не всякая полнота жизни похожа на радость, и не всякая тяжесть означает, что жизнь не удалась.

Зосима поднял глаза на икону.

– Христос вообще не обещал человеку непрерывного ощущения счастья. Он говорил о полноте жизни и одновременно – о кресте. Мы часто хотим убрать одно из другого, а Евангелие не убирает. Поэтому человеку не нужно ждать, пока он снова станет счастливым, чтобы разрешить себе жить. Иногда жизнь сначала возвращается как верность, а радость приходит потом – тихо, без объявления, и человек вдруг замечает, что уже давно не только терпит.

.

– Но тут есть другая опасность. Человек может назвать надеждой все что угодно: годами не лечиться, потому что ”Бог исцелит”; не устраивать детей, потому что ”мы скоро вернемся”; ничего не менять, потому что ”вот закончится война – тогда начнем жить”. Где надежда перестает быть надеждой и становится способом не видеть реальность?

.

– Там, где под именем надежды человек перестает отвечать за сегодняшний день, – сказал Зосима. – Надежда смотрит вперед, но ноги у нее стоят в настоящем. Если нужен врач – надо идти к врачу. Если ребенку нужна школа – надо искать школу. Если семья живет много лет в неопределенности, нельзя сделать ее заложницей одной мечты только потому, что эта мечта дорога сердцу.

Можно хотеть вернуться домой и все-таки обживать комнату, в которой живешь сегодня. Можно молиться о полном восстановлении здоровья и одновременно учиться жить с тем телом, которое есть. Можно ждать окончания войны и не откладывать на потом разговор с ребенком, примирение с женой, работу, отдых, молитву. Вера не требует жить так, будто случившегося не произошло.

...Человеку кажется: если я начал жить здесь, значит, предал дом; если привык к протезу – смирился с потерей; если стал смеяться – забыл погибшего; если построил новый план – отказался от старого. Но принятие реальности не оправдывает зло. Если у тебя разрушили дом, ты не оправдываешь разрушение тем, что строишь другой. Если тело ранено, новый способ жить не превращает рану в добро. Зло уже причинило человеку достаточно; не надо отдавать ему еще и право запретить всякую новую жизнь.

Вот почему надежда и самообман различаются довольно просто. Самообман говорит: ”Ничего не изменилось”. Надежда говорит: ”Изменилось многое, но не все кончено”. Самообман закрывает глаза перед фактом, а надежда смотрит на него прямо и все-таки оставляет Богу и жизни место для того, чего сегодня еще не видно.

.

– Тогда что значит ”надежда без обещаний”? Священник ведь не может сказать: ”Ты обязательно выздоровеешь”, ”дом восстановят”, ”сын вернется”, ”семья сохранится”, ”война скоро закончится”. Если убрать все хорошие обещания, на что человеку опереться? Не слишком ли мало сказать потерявшему почти все: ”Я не знаю, что будет”?

.

– Если ты не знаешь, это не мало, а правда, – ответил Зосима. – Мы слишком часто думаем, что надеяться – значит быть уверенным: все сложится так, как мне хочется. Но тогда мы надеемся не на Бога, а на свой будущий порядок вещей и только ставим над ним имя Божие...

Человек говорит: ”Я поверю, если вернусь домой”, другой – ”если снова стану ходить”, третий – ”если сын останется жив”, и сердце незаметно ставит Богу условие: пусть будет по-моему, тогда я признаю, что Ты со мной. Но Христос не обещал ученикам жизнь, в которой ничего не будет потеряно. Он дал им не хороший сценарий, а Себя. Хорошее обстоятельство можно потерять; Божие присутствие не измеряется тем, сохранилось ли все, что мы просили сохранить.

Надежда без обещаний говорит не: ”Я знаю, что все будет хорошо”, а: ”Я не знаю, что будет, но не стану заранее объявлять жизнь законченной и Бога отсутствующим”. Отчаяние всегда знает слишком много: оно говорит ”ничего не изменится”, ”никто не поможет”, ”я уже знаю конец”. Надежда скромнее и потому правдивее: ”Я не вижу всей дороги и не стану выдавать сегодняшнюю тьму за знание обо всей жизни”.

...Молиться при этом можно и нужно: о здоровье, о мире, о возвращении, о человеке, которого боишься потерять. Можно служить молебен, просить всей общиной, плакать перед Богом, но молитва не становится договором: ”Мы попросили – Ты обязан дать”. Если просьба не исполнилась, молитва не становится бессмысленной задним числом, потому что ее смысл не только в полученном. Молитва не заставляет Бога приблизиться – Он и так близок; она помогает человеку самому не уйти от Него в тот час, когда ничего не понятно.