Страница 23 из 68
.
– Но тогда как понимать память Церкви? Господь Сам сказал: ”Сие творите в Мое воспоминание”. Апостолы все время возвращались к тому, что произошло со Христом. Они говорили о Кресте, о Воскресении, о своих встречах с Ним. Почему их память не оставила их в прошлом?
.
– Они не просто вспоминали Христа... Они понесли эту память своей жизнью.
Когда Господь сказал: ”Сие творите в Мое воспоминание”, Он не велел ученикам просто сохранить в голове то, что было. Церковь с первых дней жила этой памятью. Апостолы свидетельствовали о том, что видели и слышали, претерпевали скорби, шли дальше и отдавали жизнь за ту правду, которую помнили. Их память стала верностью.
...В этом есть большая разница. Можно вспоминать прошлое и все время смотреть назад. А можно помнить так, что прошлое становится основанием сегодняшней жизни.
Церковь хранит память о Христе не как старую историю. Мы слышим Евангелие, молимся, участвуем в Евхаристии, поминаем усопших, вспоминаем святых. Вся церковная жизнь построена так, чтобы то, что Бог сделал, не осталось для нас мертвым прошлым. Память должна приводить человека к сегодняшней верности.
...Есть сила в памяти о любимом человеке: когда любовь действительно живет в сердце, воспоминание о любимом не только причиняет боль, но и укрепляет человека. Тем более, говорил он, память о Христе должна вести человека к бодрости и мужеству. Вот это и есть христианская память: не возвращение туда, где все закончилось, а жизнь из того, что было дано тебе.
.
– Тогда, отец игумен, получается, что память о погибшем тоже может стать частью того, как человек несет свой крест?
.
– Может, – сказал Зосима, – но здесь легко ошибиться. Крест не значит, что человек обязан всю жизнь быть несчастным. Христос не учил нас любить боль. Он учил любить Бога и человека...
Если человек помнит погибшего товарища и потому становится внимательнее к живым, если после этой смерти он начинает дорожить семьей, не бросает слабого, держит слово, не проходит мимо чужой беды, тогда память стала частью его жизни. Вот это может быть крестом: не отказаться от добра, когда тебе самому тяжело.
...Но всякая боль еще не крест. Иногда человек просто носит свою боль и ничего с ней не делает. От этого она не становится святее.
.
– А почему тогда мы говорим об умершем: ”Вечная память”? Ведь мы сами забываем. Проходит время, и человек уже не помнит точно голос, лицо, даже какие-то события. Неужели это значит, что любовь тоже уходит?
.
– Человеческая память слаба. Любовь от этого не становится меньше.
Мы можем забыть голос, но помнить, как человек умел утешать. Можем забыть разговор, но помнить, чему он нас научил. Можем уже не восстановить в уме лицо, но помнить, что рядом с ним нам когда-то было спокойно. Это не предательство памяти. Это просто человеческая немощь.
Поэтому Церковь говорит не только: ”Я помню”. Она говорит: ”Господи, помяни его”. Это очень простые слова, но в них большая помощь человеку. Мы перестаем думать, будто должны сами удержать умершего в своей памяти. Мы отдаем его Богу.
...Бог не забывает того, кого забывает человек.
Поэтому ”Вечная память” – это не пожелание вечной человеческой скорби. Это молитва о человеке перед Богом, у Которого никто не исчезает. Мы поминаем усопшего не для того, чтобы навсегда остаться возле его смерти, а чтобы доверить его Тому, Кто знает его лучше нас.
.
– Значит, память со временем может стать тише и при этом не стать слабее?
.
– Время лечит, – сказал старец. – Но иногда память даже становится глубже.
Сначала человек держится за подробности. Ему кажется, что если он забудет хоть одну мелочь, то потеряет самого умершего. Потом проходит время, подробностей становится меньше, а главное остается. Человек уже не помнит всех слов, но живет тем, чему когда-то научился. Делает добро и вдруг понимает, что этому научил его тот, кого давно нет. Бережет ребенка так, как когда-то берегли его самого. Не бросает человека в беде, потому что когда-то кто-то не бросил его.
Вот тогда память становится тихой.
...Я снова вспоминаю тот сухой хлеб. Теперь я понимаю, что за словами отца стояла не только память о голоде. В них было уважение к жизни. Он словно говорил мне: ”Не думай, что все, что у тебя есть, будет с тобой всегда”. Только ребенком я этого не понимал.
Зосима закрыл лежавший перед ним помянник и провел ладонью по потертой обложке.
– Вот, Савватий, что я хотел бы сохранить после войны: правду – без лжи; имена – без забвения; любовь к погибшим – без наследства ненависти. Мы не удержим каждую подробность. Человеческая память слабеет. Но добро, которому нас научили ушедшие, может продолжиться в поступках живых.
Он подвинул помянник к Савватию.
– Записывай имена. А потом возвращайся к тем, кто еще рядом. Память исполняет свое дело не тогда, когда навсегда удерживает нас возле прошлого, а когда помогает вернее жить сегодня.
.
+
13. СЕМЬЯ
.
”Друг друга тяготы носите,
и тако исполните закон Христов”
Гал. 6:2
.
Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме под вечер. За окном послушник складывал у стены дрова. Одно полено все время съезжало вниз, и он всякий раз молча поднимал его и возвращал на место. Савватий некоторое время смотрел во двор, потом сказал:
– Отче, почему война иногда делает чужими тех, кто любит друг друга больше всех? Муж на фронте говорит: ”Вы не знаете, что здесь”. Жена дома отвечает: ”А ты не знаешь, как мы здесь жили без тебя”. Мать обижается на сына, что он ушел. Сын сердится, что она его не понимает. И каждый ведь по-своему прав. Неужели войне достаточно развести людей по разным местам, чтобы потом развести их и сердцем?
.
Зосима перевел взгляд с окна на Савватия.
– Не расстояние первым делом разводит людей, а боль, которая хочет быть единственной. Пока человек говорит: ”Мне тяжело”, другой еще может подойти к нему. Но когда он начинает говорить: ”Только мне тяжело по-настоящему”, между ними уже появляется стена. На войне это случается часто. Тот, кто под огнем, знает цену минуты, сна, тишины, живого товарища рядом. Тот, кто ждет дома, знает цену каждого звонка, ночи без известий, детского вопроса, на который нечего ответить, и утра, когда все равно надо вставать, кормить, работать, жить. Их боль разная, но от этого ни одна не становится ненастоящей.
...Семья вообще редко рушится одним большим ударом. Чаще сначала люди перестают слышать друг друга. Один говорит о своей ране, а другой уже готовит ответ о своей. Один просит: ”Побудь со мной”, а другой слышит обвинение. Потом оба начинают считать, кто больше вынес, кто больше отдал, кто кому должен. Но любовь не ведет счета, потому что человек рядом с тобой не наемник и не должник. Он тебе дан. Не как вещь, не как награда, не как средство, чтобы тебе было легче жить. Дан – значит доверен.
Зосима немного помолчал.
– Это очень важно, Савватий: не ”ты мой”, а ”ты мне доверен”. Муж не владеет женой, жена не владеет мужем, мать не владеет взрослым сыном. Мы можем любить человека до боли и все-таки не получить власти над его жизнью. Господь Сам не обращается с человеком как с вещью: зовет, ждет, обличает, прощает, но не уничтожает его свободу. А мы иногда называем любовью желание, чтобы другой жил только так, как нам спокойнее.
.
– Тогда как ответить женщине, которая говорит мужу: ”Ты пошел защищать других, а нас оставил одних. Если мы твоя семья, почему ты выбрал не нас?” И как ответить мужчине, который вернулся ненадолго, а потом снова собирается к своим, хотя жена уже не выдерживает и просит: ”Не уходи”? Кто здесь должен уступить, если с обеих сторон не прихоть, а любовь и страх потерять друг друга?