Страница 22 из 68
Он не объяснил Марфе и Марии смерть как отвеченную задачу. Он вошел в их скорбь. Он не сказал им, что плакать теперь уже не нужно, потому что скоро все изменится. Он плакал вместе с ними. А потом позвал Лазаря из гроба.
Вот почему христианская надежда не требует от человека притворяться сильным. Можно плакать и верить. Можно не понимать, почему умер близкий, и все равно обращаться к Богу. Можно даже какое-то время не находить слов для молитвы и не переставать быть христианином. Скорбь не является доказательством того, что человек потерял веру.
...Но и смерть не является последним словом. Христос не просто утешает человека перед смертью, как кто-то, стоящий снаружи. Он Сам вошел в человеческую смерть. Он принял ее на Себя, прошел через нее и воскрес. Поэтому надежда христианина держится не на мысли, что время все исправит, и не на обещании, что земная жизнь обязательно снова станет такой, какой была. Она держится на Христе, Который умер и воскрес.
.
– Что же тогда остается человеку после утраты, когда он уже понимает, что вернуть прошлое нельзя, но и жить так, словно ничего не произошло, тоже невозможно?
.
– Остается жизнь, – сказал Зосима. – Не прежняя и не та, которую хотелось бы получить вместо нее. В ней будет место умершему, но будут и живые: дети, работа, молитва, обязанности, встречи. Сначала все это кажется почти чужим, а затем человек замечает, что может жить, не предавая того, кого потерял.
...И остается любовь. Раньше она могла обнять, позвонить, приготовить чай, встретить у двери. Теперь ей нужна другая форма. Мы не можем вернуть умершего, но можем не позволить смерти сделать вид, будто его никогда не было.
Зосима раскрыл Псалтирь и старый помянник.
– Христос не потребовал от Марфы и Марии перестать плакать. Он Сам плакал у гроба Лазаря. Поэтому слова ”блаженны плачущие” не означают, что плач должен скорее закончиться. Они означают, что плачущий не оставлен...
.
Он начал читать имена. Савватий слушал и думал: христианская надежда не уменьшает смерть до объяснения. Она свидетельствует, что и туда, куда человек не может пойти за умершим, уже вошел Христос.
.
+
12. ПАМЯТЬ
.
”Сие творите в Мое воспоминание”
Лк. 22:19
.
Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме под вечер и спросил:
– Отец игумен, почему человек может годами жить после смерти близкого, а потом вдруг услышать какой-нибудь голос, увидеть знакомую вещь или почувствовать запах – и будто снова оказаться в том дне? Почему память иногда мучает почти так же, как сама утрата?
.
– Потому что память – это не то, что человек складывает в голове, как вещи в сундук, – ответил Зосима. – Мы сами немного живем в том, что помним. Когда уходит человек, остается не только его имя, фотография и несколько разговоров. Остается кусок нашей собственной жизни, который был прожит рядом с ним. Мы помним его голос, руки, походку, привычки, его слова, даже то, как он открывал дверь. И вместе с ним вспоминаем себя такими, какими были тогда. Поэтому память хранит не только того, кого уже нет. Она хранит и часть нас самих...
Память потому и бывает неожиданной, что она не лежит спокойно. Она может молчать годами, а потом вернуться запахом, старой рубашкой, движением чужой руки, каким-нибудь совершенно обычным словом. И человек вдруг понимает, что прошлое прошло, но не все в прошлом ушло. Что-то осталось внутри него и продолжает жить, иногда так тихо, что он замечает это только тогда, когда оно само напомнит о себе.
.
– А если человек погиб на войне, – спросил Савватий, – почему память так часто держится именно за последний день? Почему человек вспоминает не то, каким был его отец, сын или брат, а последние слова, последний звонок, последние минуты? Разве этим он не теряет самого человека?
.
– Теряет, если только это и остается в памяти. Смерть очень сильна. Она хочет стать последним словом о человеке. Погибший превращается в дату, фотографию, форму, сообщение, несколько вещей, рассказ о том, как все произошло. Все это правда. Но человек был больше своей смерти.
...Я знал женщину, которая после гибели сына долго могла говорить только о том дне. Кто позвонил, что сказал, когда привезли вещи, кто стоял рядом. О сыне она почти не говорила, потому что вся ее память как будто остановилась возле его смерти. Я попросил ее однажды: ”Расскажи мне не о том, как он умер. Расскажи, каким он был”. И она сначала замолчала, а потом вспомнила, как он в детстве прятал хлеб в карман, как однажды разбил окно и сам пришел признаваться, как переживал свою первую любовь, как смеялся, когда смущался. Она плакала, но уже иначе. Перед ней снова был сын, а не только человек, которого у нее отняли...
Вот для чего нужна память: чтобы возвращать человеку лицо. Если мы помним только смерть, смерть постепенно заслоняет жизнь. А у каждого человека была жизнь до последнего дня – детство, друзья, работа, ошибки, любимые вещи, смешные привычки, слова, которые никто другой уже не скажет. Через него в нашу жизнь вошло какое-то добро, и это добро тоже принадлежит памяти. Поэтому важно сохранить не только военную фотографию и дату смерти, но и обычные фотографии, письма, рассказы, самые простые подробности. Ребенку нужно знать не только, что отец погиб, но и каким он был за столом, что любил, как шутил, что у него не получалось. Человеку нужен человек, а не только память о его смерти.
.
– А если память хранит не любовь, а зло, которое человеку сделали? Можно помнить и не жить обидой?
.
– Можно. Память говорит: ”Это было”. Злопамятство заставляет снова и снова жить так, будто зло происходит сейчас. Прощение не требует назвать неправду добром, забыть преступление или снова довериться тому, кому доверять нельзя. Оно требует другого: не сделать совершенное зло внутренним законом собственной жизни.
...Старцы потому и говорили о памятозлобии так строго. Не всякая память разрушает любовь. Разрушает та, которой человек кормит ненависть.
.
– Значит, важно не только что мы помним, но и к чему ведет память?
.
– Именно. Если память о погибшем помогает лучше видеть живых, она служит любви. Если пережитое зло делает тебя внимательнее к чужой боли, прошлое стало уроком. Если же воспоминание каждый раз возвращает только ярость и желание причинить боль, надо уже смотреть не на сам факт прошлого, а на то, что происходит с сердцем.
...Первое воспоминание мы не выбираем. Но можем решать, что делать с ним дальше. Прошлое нельзя переделать. Можно лишь не позволить ему без конца распоряжаться настоящим.
...Особенно это важно, когда речь идет о детях.
.
– А как передавать память детям, чтобы вместе с правдой не передать им нашу ненависть?
.
– Ребенку нужна правда, но ему не нужна обязанность ненавидеть. Пусть он знает не только, как погиб дед или отец, но каким он был: как смеялся, что любил, чего не умел, чему учил. Тогда в память возвращается человек, а не одна его смерть.
Дети наследуют не только рассказы. Они слышат наш голос и видят лицо, когда мы вспоминаем...
Я понял это еще ребенком. Однажды после войны я хотел выбросить засохший кусок хлеба, а отец остановил меня: ”Хлеб не выбрасывают”. Только много лет спустя я понял, сколько памяти стояло за его голосом. Война закончилась, а отношение к хлебу осталось.
Так прошлое входит в детей даже без подробных рассказов. Поэтому им можно передать имена погибших, семейную память и правду о войне – но не обязанность продолжать нашу вражду.