Страница 2 из 68
...Страх торопится рассказать то, чего еще никто не знает. Телефон молчит, а у матери уже перед глазами все самое страшное. Не ругай ее за это, но помоги отличить случившееся от того, что ей представилось. Нет известия – значит, пока нет известия. Узнавай, у кого можно узнать, обращайся за помощью, но не прибавляй к молчанию смерть. Я знаю, как трудно удержаться, когда ждешь. Иногда нужно много раз тихо возвращать человека к тому, что нам действительно известно, а не сердиться, что он снова спрашивает. Он спрашивает не потому, что не понял тебя, а потому, что снова испугался...
Пусть молится, как умеет: ”Господи, я до него не достану, сохрани его. И меня поддержи, я уже не могу”. Только не обещай ей, что за такую молитву сын непременно вернется. Она ведь тебе поверит, а если придет беда, услышит в ней, что Бог обманул. Молиться – значит доверять Ему любимого, а не получать расписку, что с ним ничего не случится. И сам побудь рядом с матерью: принеси поесть, помоги с детьми, сходи с ней туда, где она одна не решается спросить. Того, кого она ждет, ты, может быть, сейчас не можешь защитить, но ее не оставлять – можешь. Не проходи мимо доступного добра оттого, что главного сделать не в силах.
.
– Один солдат сказал мне: ”Погибнуть страшно, но еще страшнее вернуться без рук и стать обузой”. Что ему ответить, чтобы он не услышал очередного утешения от здорового человека?
.
– А ты спроси, что для него значит быть обузой. Может, он больше боли боится, а может, того, что жена будет мыть его, как малого ребенка, и отводить глаза. Прежде он всем помогал, а теперь представил, как сам просит поднести чашку. Тут мало сказать: ”Не унывай, все устроится”. Мы здоровыми руками держим свою чашку и слишком легко утешаем того, кто боится остаться без рук. Не рассказывай ему заранее, какую духовную пользу принесет рана. Он не обязан хотеть ранения, чтобы оказаться хорошим человеком...
В его страхе есть и наша вина. Мы слишком часто хвалим человека только за то, что он может: кормит семью, защищает, работает, никого не просит. Вот он и привык думать, что любят его за силу. А если силы не станет, что тогда останется для любви? Надо помочь ему понять: ты дорог жене не только тем, что приносишь деньги, и детям нужен не только как тот, кто все умеет. Но говорить это вправе, прежде всего тот, кто готов потом остаться с ним. Любовь на словах ничего не весит, когда человеку некому помочь подняться с постели.
...Ко Христу приносили людей, которые сами даже подойти не могли. Господь не спрашивал, чем они отплатят за заботу. Вот и нам не надо требовать от слабого, чтобы он сначала заслужил право жить среди нас. Если человек станет нуждаться в помощи, забот будет больше, это правда; но больше заботы еще не значит, что самого человека стало слишком много. Поэтому говори с ним честно и думай вместе с ним, кто поможет, куда обращаться, кто поддержит семью. Не обещай, что никто никогда не устанет. Покажи, что в этой возможной беде он не обязан заранее оставаться один.
Зосима взял чашку, однако пить не стал. Савватий следил за его руками и наконец, произнес то, о чем, видно, давно хотел спросить.
.
– А если человек боится, что под огнем бросит товарища? Сейчас он готов на все, но думает: ”В решающую минуту побегу – и потом всю жизнь буду знать, кто я такой”.
.
– Себя наперед никто не знает. Тот, кто уверен, что никогда не побежит, еще не обязательно смелее того, кто боится побежать. Человек иногда так занят своим будущим подвигом, что рядом не замечает обыкновенной просьбы. А начинать надо с нее: помоги, когда можешь, не уклоняйся от своего дела, держи слово. Если сегодня научился не оставлять ближнего из-за неудобства, завтра тебе будет за что держаться в опасности. Не потому, что малым добром можно купить бесстрашие, а потому, что сердце привыкает считаться не только с собой...
Руки могут дрожать, а человек все-таки выносит раненого. Это не трусость. Бывает, он растерялся и даже не понял сразу, что нужно делать; бывает, сознательно оставил другого, хотя мог помочь. Не смешивай все в одну вину. Прежде чем судить, узнай, что произошло и что было в его силах. Особенно остерегайся требовать от другого того, чего сам ни разу не выдерживал. Но если он понимает, что бросил, не надо утешать его тем, будто ничего дурного не было. Лучше помочь ему сказать правду и не погибнуть от нее.
...Петр обещал Господу идти на смерть, а потом испугался и отрекся. Христос знал, что будет, и все-таки не отказался от Петра. Значит, падение обнаружило его слабость, но не отняло у него всякой возможности любить и служить. Не нужно заранее считать себя ни героем, ни пропащим. Проси сил для того, что предстоит сейчас. А если не выдержал, иди к Богу с этим, не прячься за слова, что таким, как ты, уже незачем возвращаться. Пока человек способен каяться, нельзя говорить о нем так, будто его жизнь закончилась.
.
– А как принять решение, если от него зависит чужая жизнь? Человек боится ошибиться, не успеть спасти – и понимает, что потом уже ничего не исправишь.
.
– Если ему страшно за чужую жизнь, значит, перед ним еще человек, а не отметка в донесении. Это надо беречь. Но бывает, он так боится ошибиться, что уже не делает и того, что умеет. Ждет решения, после которого наверняка все останутся живы, а такого решения нет. Тогда нужно узнавать, слушать опытных, не спешить там, где можно подумать, и не медлить там, где от промедления погибают. Помолился – и все равно думай, Савватий. Бог дал человеку разум не для того, чтобы тот в трудную минуту им перестал пользоваться.
...Ты отвечаешь за то, что мог понять и сделать, а не за все, что случилось на свете. Можно стараться спасти и не спасти. Можно сделать необходимое, а человек все равно умрет. Сам по себе страшный конец еще не говорит, что ты поступил дурно. Это надо помнить и до беды, иначе человек требует от себя того, что одному Богу ведомо. Ему кажется: пока я не знаю всех последствий, не имею права действовать. Но раненый уже лежит перед ним и ждет помощи. Не надо быть уверенным, что никогда не ошибешься, чтобы перевязать рану, которую умеешь перевязать. Помоги как можешь и оставайся готовым услышать поправку; вот это в твоих руках.
.
– Отче, некоторые уже не смерти боятся. Говорят: ”Я привык к чужой гибели, мне хочется мстить, дома кричу на детей. А вдруг война сделает меня таким, что прежнего человека больше не останется?”
.
– Прежде он заметил бы чужую боль, а теперь проходит мимо и сам этому пугается. Значит, ему еще не все равно, что с ним происходит. Только на одном огорчении далеко не уедешь. Можно всякий вечер жаловаться, что стал злым, а утром опять кричать на ребенка. Нужно смотреть, что делаешь. Если от усталости перестал плакать, не спеши объявлять себя бессердечным: у человека и на слезы сил может не остаться. Но если чужая боль стала радовать, если хочется напугать слабого, тут уже нельзя ждать, пока само пройдет. Скажи об этом тому, кто поможет удержаться, прежде чем беда войдет в твой дом через твои руки.
...Человек иногда кричит не потому, что перед ним виноватый, а потому, что перед ним тот, на кого можно накричать. Там он был беспомощен, здесь хочет хоть над кем-то иметь власть. На минуту будто легче, а потом ребенок боится отца, жена боится мужа. Отцы учили не соглашаться с дурной мыслью, пока она еще только пришла. Захотел ударить – не начинай искать, за что бы ударить по справедливости. Отойди, промолчи, попроси помочь тебе. Так человек сохраняет себя еще до большого поступка, на котором его вина станет видна всем...
Прежним он, может быть, уже не будет. Но ведь не всякая перемена делает человека хуже. Узнал, как страшно умирать, – может стать бережнее к живому. Увидел собственную слабость – может перестать презирать слабых. Это не войну надо благодарить: война ничего доброго человеку не должна. Это он сам еще может не согласиться со злом, которое в него вошло. Помоги ему найти хотя бы одного человека, перед которым не нужно ни командовать, ни обороняться. Где можно сказать: ”Со мной происходит дурное, помоги мне”, – и услышать ответ. Человеку трудно не озлобиться, если нигде нельзя побыть просто человеком.