Страница 45 из 46
Эпилог Год спустя
Просыпаюсь от дыхания в лицо.
Горячее, пахнет молоком и мёдом — сладковато, по-детски. Не открывая глаз, знаю — это Анна. Новенькая наша. Пять лет, привезли неделю назад из сгоревшей деревни. Одна засыпать не может до сих пор.
— Тётя Клара, — шёпот еле слышный. — Можно яйцо?
Открываю один глаз. За окном темно, только серая полоска на востоке — рассвет обещает быть, но пока не торопится.
— Яйцо? Сейчас?
— Страж сказал, можно.
Страж сказал. Ага. Конечно сказал.
Сажусь, придерживая живот — восьмой месяц, тяжело стало. Ребёнок внутри потягивается, упирается чем-то под рёбра. Коленкой? Локтем? Отто рядом спит мёртвым сном — вчера до полуночи заказ выполнял. Двенадцать подков для королевской гвардии, все с особым плетением. Только он так умеет.
— Пойдём, — шепчу. — Только тихо.
Анна хватает меня за руку. Пальчики у неё холодные, костлявые. За неделю так и не отъелась. Марта говорит — время нужно. Всем им нужно время.
Спускаемся по лестнице. Ступени скрипят — третья, седьмая, предпоследняя. За год выучила их песню наизусть. Анна прижимается ко мне, когда проходим мимо окна — боится темноты за стеклом. Многие из новеньких боятся.
На кухне уже не пусто. Марта сидит у стола с горой вышивки, при единственной свече выводит узор — сложный, глаз не оторвать.
— Опять не спишь?
— Заказ срочный. Свадьба герцогской дочери, сто платков с гербом. — Трёт глаза. — Густав платит по золотому за штуку.
Сто золотых. Год назад мы бы в обморок упали от такой суммы. Сейчас — просто очень хороший заказ. Приют больше не бедствует. Подковы Отто, вышивки девочек, наши «благословенные» овощи — почти богатые стали. Почти.
Разбиваю яйцо на сковородку. Желток яркий, оранжевый — маленькое солнце. Наши куры несутся круглый год. Лили с ними разговаривает, а они в ответ несут яйца размером с кулак.
— Мне тоже! — Тео появляется в дверях, волосы торчат во все стороны. За год вытянулся, стал нескладным подростком с руками, которые словно отдельно от него живут. — И Робину. И Мартину. И..
— Стоп. Сколько вас там проснулось?
— Семеро. Нет, восемь. Тесса тоже встала.
Восемь голодных ртов на завтрак в пять утра. Обычное утро в приюте святой Элизабет.
Достаю большую сковороду — железную, тяжеленную. Отто её специально для нас выковал. Разбиваю два десятка яиц — благо, вчера три корзины собрали. Хлеб вчерашний режу — для гренок даже лучше, чем свежий. Марта уже греет молоко в большом кувшине.
— Госпожа Клара, можно я попробую? — Робин протискивается к плите. За год из молчаливого малыша превратился в болтуна, не остановишь. Его дар находить потерянное теперь по всей округе известен. За небольшую плату находит всё — от обручальных колец до сбежавших коров. — Я умею яичницу делать! Вы же меня учили!
— Давай, — передаю ему лопатку.
Смотрю, как дети суетятся вокруг плиты. Новенькие жмутся в углу — кроме Анны ещё трое приехали недавно. Брат с сестрой из разорившейся дворянской семьи, мальчик-сирота из столицы. Им тоже время нужно. Всем нужно время, чтобы понять — они дома. В безопасности.
— ПОЖАР! — крик сверху. — ГОРИМ!
Бросаю сковородку — Робин ловко подхватывает — и бегу наверх. Так быстро, как живот позволяет. Сердце колотится в горле.
Врываюсь в комнату старших девочек. Дыма нет. Огня нет. Есть Элиза — новенькая наша дворяночка, тринадцать лет, бледная как мел. И Роза, которая держит в руках тлеющее письмо.
— Я не хотела! — Роза чуть не плачет. — Читала при свече, а там.. там про мать Элизы гадость написали, и я разозлилась, и оно само..
Письмо дымится по краям, буквы расплываются. Пахнет палёной бумагой и ещё чем-то — злобой, завистью, дешёвыми духами.
— От кого письмо?
— От моей тётушки, — шепчет Элиза. — Она пишет, что мать моя была.. была.. и что отец дурак, и хорошо, что они умерли, раз наследства не оставили..
Роза сжимает кулаки. Письмо вспыхивает синим пламенем. Сгорает в секунду. Пепел.
— Ой. — Роза смотрит на свои руки с удивлением. — Я теперь и синим огнём могу?
Может. Конечно может. За год её дар вырос невероятно. Марта теперь снег топит взглядом, бельё сушит за минуту, металл может нагреть докрасна. Отец Бенедикт говорит — благословение. Отец Франциск шептал — проклятие. Но отцу Франциску теперь никто не верит — выяснилось, что он церковные деньги присваивал.
— Прости, — Элиза прячет лицо в ладонях. — Мне не надо было хранить это письмо. Но оно же от семьи. Я думала..
Сажусь рядом на кровать, обнимаю её. Костлявая, дрожит вся.
— Семья — это не обязательно кровные родственники. Семья — это те, кто тебя любит. Кто защищает. Кто принимает такой, какая ты есть.
— Как вы нас?
— Как мы вас.
Снизу доносится грохот — судя по звуку, кто-то уронил противень. Потом смех. Тесса что-то орёт про летающие гренки. Топот множества ног.
— Пойдёмте завтракать. Пока Тесса кухню не разнесла окончательно.
* * *
Спускаемся.
На кухне хаос — но хаос привычный, домашний. Тео жонглирует гренками (когда только научился?), малыши визжат от восторга. Тесса пытается поймать гренку ртом. Томас стоит в дверях — ему уже шестнадцать, почти мужчина, над губой тень усов — и делает вид, что он слишком взрослый для таких глупостей. Но улыбается.
— Цирк прекратить! — командую, но без злости.
Рассаживаемся за длинный стол. Теперь нас двадцать восемь человек — пришлось новый заказывать. Отто сам сколотил, на каждом месте имя ребёнка вырезал. У новеньких пока пустые места, но скоро и их имена появятся.
Яичница, гренки, молоко. Обычный завтрак. Элиза ест осторожно, маленькими кусочками — дворянское воспитание. Её брат Эдвард уже третью порцию уминает — четырнадцать лет, растёт, вечно голодный. Мальчик из столицы — Петер — не ест совсем, только молоко пьёт.
— Петер яйца не любит, — объясняет Грета. Она теперь у нас главная по новеньким — талант успокаивать. — В том приюте, в столице, их тухлыми яйцами кормили. Его до сих пор от запаха тошнит.
Меняю его тарелку на хлеб с мёдом. Он благодарно кивает, но не улыбается. Рано ещё ему для улыбок.
— Мама Клара, — Анна дёргает меня за рукав. Уже «мама» — за одну неделю. — А когда малыш родится?
— Скоро. Через месяц, может быть.
— А он будет волшебный? Как мы?
Смотрю на них.