Страница 14 из 46
В зеркале отражается чужая женщина — красивая женщина с золотистыми волосами, которые блестят в утреннем свете, с огромными серыми глазами и розовыми щеками.
Это не я. Это тело Клары. Но сегодня.. пусть сегодня будет так.
БАМ-БАМ-БАМ!
Сердце мгновенно проваливается куда-то в район желудка, а ладони становятся влажными от пота.
Слышу, как Томас бежит открывать — скрипит тяжелый засов, потом его восторженный голос разносится по двору:
— Отто! А мы вас уже заждались! Я все приготовил, как вы показывали!
Низкий голос отвечает что-то, потом слышен мужской смех.
Иду к двери, стараясь ступать твердо, хотя ноги стали ватными. В горле застрял ком размером с кулак.
Спокойно, Таня. Дыши. Это просто кузнец пришел учить мальчика.
Выхожу во двор, и яркое утреннее солнце бьет в глаза так, что приходится прикрыться ладонью.
Отто стоит у своей телеги спиной ко мне, разгружая какие-то свертки. Рубаха уже влажная между лопаток — утро жаркое, а он наверняка быстро ехал. Когда он поднимает очередной сверток, мышцы перекатываются под тканью рубахи.
Оборачивается — и замирает на полушаге.
Его глаза медленно расширяются, а взгляд скользит по мне сверху вниз — лицо, растрепанные у висков пряди, зеленое платье с его низким воротом, снова лицо. Адамово яблоко на его загорелой шее заметно дергается, когда он сглатывает.
— Госпожа Клара. — Голос выходит сиплым, и он откашливается. — Доброе утро. Прекрасная погода, правда?
— Доброе утро, Отто. Да, погода чудесная.
Мы стоим и смотрим друг на друга через залитый солнцем двор, где пыль висит в воздухе золотистыми мошками, а где-то на заднем дворе надрывается петух, приветствуя утро.
— Я привез формы для выпечки. — Он встряхивает головой, будто пытается сбросить наваждение, и разворачивает мешковину резким движением. — Как и обещал на прошлой неделе.
Металл звенит и поблескивает на солнце — я вижу формы в виде звезд и сердец, розы и листья, формы для кексов с красивыми рифлеными краями, для фигурного хлеба с затейливым узором.
— Они прекрасны! Какая тонкая работа!
Подхожу ближе и осторожно трогаю форму в виде розы — металл уже теплый от солнца, идеально гладкий, пахнет машинным маслом и железом.
— Старался. — На его лице появляется медленная улыбка, и в уголке левой щеки образуется ямочка. — Хотите, покажу, как правильно ими пользоваться? У некоторых есть свои секреты.
— Да.. пожалуйста, было бы очень полезно.
Почему мой голос звучит так, будто я задыхаюсь?
На кухне прохладно после яркого солнца двора, и каменный пол холодит ступни даже через тонкие туфли. Отто раскладывает формы на большом рабочем столе, и они звенят о дерево, как маленькие колокольчики.
— Вот эту, — он берет форму-звезду и поворачивает её в луче света из окна, — нужно очень густо смазывать маслом, иначе тесто прилипнет. А вот эта, — берет розу, — сама отпускает выпечку, если её предварительно остудить в холодной воде.
Он стоит близко, слишком близко, и я чувствую исходящее от него тепло, вдыхаю его запах — дым от горна, металл, и что-то еще, терпкое и определенно мужское. Темная прядь волос падает ему на лоб, и он откидывает её нетерпеливым привычным жестом.
— Попробуйте подержать, почувствуйте вес.
Протягивает мне форму-розу. Я беру её, и наши пальцы соприкасаются — его горячие, шершавые от работы, покрытые мелкими шрамами и мозолями, мои холодные и почему-то дрожащие.
Он не отпускает форму. Проходит секунда, другая, третья, а мы стоим, соединенные этим куском металла.
— Красивая форма. — Я смотрю на розу, боясь поднять глаза и встретиться с ним взглядом.
— Специально для вас делал. — Его голос становится тише, почти шепот. — Три ночи не спал, чтобы успеть к среде.
Поднимаю взгляд — он смотрит прямо на меня, и в карих глазах пляшут золотые искры от солнечного света.
Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня прямо сейчас.
— Отто, я..
— ГОСПОЖА КЛАРА! СРОЧНО!
Дверь распахивается с таким грохотом, что едва не слетает с петель. Мы отпрыгиваем друг от друга, как ошпаренные, и форма выскальзывает из наших рук — ДЗЫНЬ! — падает на каменный пол и катится под стол.
— Отец Франциск приехал! — Тео стоит в дверях, запыхавшийся, глаза круглые, как блюдца. — На своем осле! И вид у него очень недовольный!
Черт. Черт. Черт. Только этого не хватало.
— Я подниму форму.. — Отто приседает.
— Нет, я сама, это же я уронила..
Мы одновременно наклоняемся под стол и с глухим стуком сталкиваемся лбами.
— Ай!
— Простите! Я не хотел..
Держимся за ушибленные лбы и смотрим друг на друга из-под стола. И вдруг начинаем смеяться — сначала тихо, потом все громче. Я не могу остановиться — слезы выступают на глазах, живот болит от смеха, а мы все сидим под столом, как два идиота, и хохочем.
— Идите встречать святого отца, — Отто наконец вытирает выступившие от смеха слезы. — А я пойду к Томасу в кузницу. Работа не ждет.
Выхожу во двор, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы. Отец Франциск как раз сползает со своего несчастного ослика — кряхтит, пыхтит, его багровое лицо лоснится от пота, хотя день еще не жаркий.
— Госпожа Клара! — Его маленькие глазки бегают по двору, явно что-то высматривая. — Решил проведать вас и детей. Посмотреть, как продвигается их духовное воспитание.
Проверить приехал, старый лицемер. Наверняка тетушка Матильда написала ему.
— Добро пожаловать, отец Франциск. Вы как раз к обеду, дети будут рады.
Его глазки останавливаются на телеге Отто, и брови ползут вверх.
— Кузнец все еще здесь? В такой ранний час?
— Сегодня среда, отец Франциск. День занятий с Томасом, как и было заведено при госпоже Агате.
— Да-да, припоминаю. — Он подходит ближе, и от него разит кислым вином вперемешку с потом. — Хороший мастер, спору нет. Но простолюдин, дочь моя. — Пауза тяжелая, как камень. — Вы ведь помните о приличиях? О вашем положении?
Щеки мгновенно вспыхивают, и я чувствую, как жар расползается по шее и груди.
— Конечно, отец Франциск. Я всегда помню о приличиях.
— Ваша тетушка.. она очень обеспокоена. Писала мне длинное письмо. Просила присмотреть за вами особенно внимательно. — Его липкая улыбка становится еще шире. — Вы ведь понимаете, что находитесь здесь для искупления? Помните, зачем вас сюда отправили?
Искупления чего? Что же ты натворила, Клара?
— Я прекрасно помню, зачем я здесь, отец Франциск.