Обреченность

Его наслаждение нахлынуло и затопило. Я же захлебнусь им.. Захлебнуться Чарли Таннером! Это и нужно! Ничего не хотелось сильнее. Только растянуть эти жгучие мгновения, зависнуть в них навсегда, остаться внутри Чарли Таннера и сохранить его в себе. Мы будто сплавились в огне, и сливались снова и снова, пока границы тел не перестали иметь значение.

Сладость пробежала по телу. Кажется, я снова становилась собой, неохотно расставаясь с ощущением «мы», а он был рядом, все еще близко, как никогда прежде. По коже бежали мурашки от воспоминаний последних минут. Я удивлялась, что ему так хорошо со мной, и испытывала благодарность, что могу дарить такие чувства. Разве не в этом смысл жизни?

Спустя бесконечную череду янтарных мгновений я лежала у него на груди и слушала, как стучит его сердце; укладывала новый мир в сознании и прислушивалась к эмоциям. Отпустив печаль и горечь, он изумленно переживал упоение близостью и взволнованное умиротворение.

Его нежная страсть и отчаянная жажда близости переплавили каждую клеточку тела, сделав неразрушимой, свободной от страха и боли. Последний раз я ощущала свободу и безопасность так давно, что уже забыла об этом – горное озеро Маунт Худ, олени на поляне, рассвет, я счастлива и спокойна.

Чарли молчал и перебирал мои волосы. За год они отросли почти до лопаток, но впервые не мешали. Хотелось замурлыкать как кошка и вытянуться вдоль теплого и привычно пахнущего Чарли: чуть-чуть сигаретами, чуть-чуть кожаной курткой, чуть-чуть просто им самим. Все так естественно, словно его специально придумали для меня. Наверное, так и есть, раз ему хорошо со мной, а мне с ним. Я вытянулась и «замурлыкала». Чарли хмыкнул и чмокнул меня в макушку. По телу снова побежали мурашки.

Интересно, секс помогает при любых печалях? Я смущенно рассмеялась, уткнувшись в грудь Чарли.

— Что смешного? – тихо спросил он, готовый разделить радость.

— Раньше эта мысль казалась странной, но выяснилось, что секс и правда снимает напряжение.

Он застыл. Мои слова его смутили и даже возмутили. До этого он так чутко реагировал на все мои порывы и был так трогательно нежен, что я ни разу не почувствовала неловкости. Что же теперь не так?

— Во-первых, я бы не называл это сексом, – возмущенно начал он, и я опешила, – а во-вторых.. – он замялся, – я немного.. обескуражен.

— Обескуражен? – Я растерялась, перебирая палитру его чувств. В нем пульсировали удивление и недоумение – я сделала что-то не так, я все испортила!

Он прислушивался к своим ощущениям, словно пробуя их на вкус, пока неожиданно не остановился на радости.

— Честно говоря, я не ожидал, что для тебя это будет первый раз.

Мне стало неуютно, и я резко села на кровати, прервав контакт.

— И как это понимать? Ты считаешь, я занимаюсь сексом со всеми подряд?

— Не говори ерунды. – Он поморщился. – Я вовсе так не считаю. Просто я думал, что ты и Джош.. – Он смешался и замолчал.

Так вот откуда нотка неуверенности и чувство вины. Он считал, что уводит девушку кузена.

— Мы с ним просто друзья и всегда были только друзьями, – твердо сказала я.

Таннер подумал и вскинул брови.

— А он об этом знает?

Я хотела возмутиться, но поняла, что из-за облегчения он еле сдерживает улыбку, не удержалась и фыркнула. Он притянул меня обратно, опрокинул на кровать и защекотал, покрывая поцелуями каждый дюйм моего тела. Я растворилась в нежности.

Неожиданно он отстранился, окатывая негодованием и озадаченностью.

— Что это такое? – стараясь быть небрежным, спросил он, показывая на шрам на животе. Тот самый шрам от пули справа, который он еще не видел.

— Ничего, – автоматически сказала я, сожалея об ушедшем настроении.

— Когда ты так говоришь, значит, что-то серьезное. – Таннер нахмурился.

— Ничего серьезного. Неважно. – Я попыталась вернуться к прежнему занятию, но он был суров и непоколебим, прижав мои руки к кровати.

— Значит, что-то совсем страшное. Скажи мне.

— Это было давно. Не отвлекайся. Лучше продолжи то, что делал.

— Шраму года два, – вместо этого сказал он. – Когда я служил в Ираке, видел много похожих. Этот – явно от пулевого ранения. Хотя чего я удивляюсь? Ты же притягиваешь неприятности похлеще громоотвода. Один твой разбитый подбородок чего стоит. – Он аккуратно дотронулся до моей щеки, пристально заглядывая в глаза. – И что произошло в тот раз?

Я испугалась его цепкого взгляда и рук, требовавших ответа. По телу пробежали неприятные мурашки, и я начала выпутываться из объятий.

— Просто несчастный случай. На охоте, – добавила я и тут же пожалела.

Его эмоции потяжелели. Он пытался меня удержать, но резкий контраст между тем, что было пару минут назад и тем, что происходило сейчас, вызвал головную боль. Я дернулась, и он отпустил.

В ванной я разыскала одежду и попыталась расчесать волосы пальцами, крутясь перед зеркалом. На голове словно болотное чудище потопталось – спутанные волосы торчали в разные стороны. Я была сама на себя не похожа, словно из зеркала на меня смотрела не Скай Моррис, и не Тереза Рейнер, а кто-то третий, незнакомый.

Когда я вышла, одетый Таннер сидел на кровати и задумчиво вертел в руках рубашку.

— Так значит, ты охотник? – задумчиво произнес он. – Может, дело в этом? У тебя какой-то особый нюх и ты выслеживаешь людей?

Я остановилась как вкопанная. Он будто про Остер Пойнт говорил.

— Что произошло в Сиэтле? – От его нарочито равнодушного тона стало совсем неуютно. – Когда Джош позвонил из полицейского участка и сказал, что ты сбежала. Кто-то выследил тебя?

— Нет, произошло недоразумение. Он не разобрался в ситуации. Никто никого не выслеживал.

— Такое же недоразумение, как несчастный случай на охоте? – Таннер скептически приподнял бровь. Он явно мне не верил.

— Нельзя устраивать допрос сразу после секса. – Вслух прозвучало ужасно. Я скривилась.

— Прекрати говорить «секс». – Он рассердился. – Это слово тебе не идет.

— А как же тогда мне это называть? – оторопела я.

Таннер встал, грозно навис сверху, вынудив отступить и прижаться спиной к стене. Смотря на меня в упор, он твердо произнес:

— Это называется – заниматься любовью. То, что мы только что делали, называется именно так. Секс – получили удовольствие и разбежались. А я бежать не хочу. Поняла?