Обреченность

Чарли добрался до конца коридора и вышел в дверь, которая была закрыта всю неделю. Ему разрешили уехать, он свободен. Раньше мне казалось, что я бреду по лабиринту из улиц и домов, задыхаясь в тесных проулках, теперь же словно стояла посреди широкого и пустого в обе стороны тракта. Все отдалилось, затерялось за горизонтом, стало мелким и едва различимым, потеряло значение. Связи натянулись, растворившись в пустоте. Весь мир превратился в пустую дорогу, и одиночество ощущалось острее, чем когда-либо. Наверное, именно так чувствуют себя те, кто остается, когда другие уходят.

Мы не дошли до открытой двери, а свернули направо. Через щель в соседний коридор удалось разглядеть огромное окно на юг, за ним – зеленые холмы, лес и пейзажную картину на стене. Солнечный луч освещал такой же светлый мраморный пол, как и здесь, и он сверкал, будто по нему рассыпали крупинки золота, да так и оставили.

Мне туда нельзя. Я вздохнула и повернула вслед за секретарем.

Перед нами распахнули высокую двустворчатую дверь. Раньше она всегда была закрыта. Королевский советник, ожидающий у двери, жестом пригласил внутрь.

Внутри пахло лекарствами и стерильной чистотой, как в больнице. Высокие окна с бежевыми гардинами, тяжелая деревянная мебель и сверкающий паркет – слишком скромно для королевских покоев. Вокруг огромной кровати столпилось человек двадцать. Они все повернулись ко мне, и я узнала канцлера, юристов и еще некоторых из тех, что беседовали со мной. Они отошли в сторону, а советник кивком разрешил мне подойти ближе.

На кровати лежал бледный изможденный старик. Его прикрыли бежевым одеялом почти до подбородка, только руки остались сверху. Складки свисали с щек и шеи, как у мастифа, словно совсем недавно кожа принадлежала кому-то другому, кому-то более упитанному и здоровому. Воротник темно-зеленого парчового халата, словно тоже с чужого плеча, топорщился над одеялом, как объемная карта горного кряжа. Утомленный мозг пытался успокоить панику и выдавал нелепые образы один за другим.

Старик что-то произнес, очень тихо. Советник заволновался и мягко подвел меня вплотную к кровати. Это же король! Я никогда не разговаривала с королями. Может, надо поклониться или в каждой фразе называть его Ваше Величество? Стало стыдно за остатки лиловых синяков на лице и за криво отросшие волосы – я кое-как собрала их в хвост и перевязала резинкой, которой медсестры стягивали упаковки со шприцами. Из-за гипса на правой руке каждое переодевание было целым квестом, поэтому я ходила в одной и той же бежевой блузке, которую дали шесть дней назад. Король подумает, что его внучка невежливая неряха, и прервет аудиенцию. От испуга и неловкости пульс так и зашелся в стаккато. Отец дал бы совет, как себя вести, да и просто его присутствие рядом помогло бы, но он боролся за жизнь в палате с дурацкой ботанической лепниной и пытался вспомнить, зачем все это затевалось.

— Поближе, – услышала я тихий скрипучий шепот. Король чуть поднял руку, почти потерявшуюся в складках парчового рукава, но она бессильно упала на одеяло.

— Ваше Величество, – советник склонился над королем, – все формальности улажены. Ваша внучка вступила в права наследования и преемственности трона. Препятствий больше нет.

Король дернул худыми морщинистыми пальцами, словно хотел взять меня за руку, но ему не хватало сил. Жест показался мне бесконечно искренним и беззащитным.

Была не была! Я взяла его за руку. Холодные пальцы цепко обхватили мою ладонь, а изумрудный цвет халата породил ощущение, что меня обнимает сама земля Этерштейна. Облегчение и благодарность, смешанные с виной и раскаянием, почти сбили с ног. Король не привык смущаться и сейчас сам удивлялся своим чувствам. Я рискнула пойти дальше, исследуя эмоции человека, который пятьдесят лет правил страной. Он рос с чувством собственной значимости, но это не сделало его надменным или деспотичным, напротив – он оказался искренним и великодушным, хотя ему и пришлось пережить много невзгод: потерю жены, старшего сына, женщины, которую любил, и диагноз. Где-то глубоко во мне шевельнулась симпатия к одинокому старику, который боролся за признание прав дочери своего незаконного сына. Если бы год назад я приехала к нему, Джош и Ронни были бы живы.

— Я дождался, – раздался шелестящий шепот. – Наконец-то ты дома, Тереза. Наконец-то ты дома.

Король ощущал облегчение и радость, и я тоже это ощутила. Все закончилось, и теперь жизнь наладится. Вокруг все серьезно смотрели на меня, чуть склонив головы, словно подтверждая слова короля и ожидая распоряжений.

Теперь дом – компромисс между моей клеткой и чужой смертью.

* * *

У палаты отца я остановилась. Зайду, и под мерный писк кардиомонитора мысли опять забегают по привычному кругу: Джош, Ронни, Чарли, Курт, Брук, Адаберта, Джош, Ронни.. Доведут до головной боли, отнимут силы, и с заходом солнца начнут сначала. Джош кричал: «Не забывай..». Возможно, он имел в виду белку и ее законы, но теперь казалось, что он просил не забывать его. Крик, звучащий в голове, как и попытки понять, кто подложил жучки, сведут с ума.

Ник не откликнулся на стук, но дверь открылась от легкого толчка. Он сидел на кровати лицом к окну и даже головы не повернул, когда я зашла, только чуть ссутулил плечи. Как так вышло, что мы ни разу не поговорили за всю неделю?

— Я ждал, когда ты придешь, – глухо произнес Ник. – Когда будешь готова говорить об этом.

О чем? О смерти? Других тем для разговора на повестке дня не намечалось. Вот бы вернуть времена, когда Адаберта с утра до вечера бормотала о нарядах – тогда самой большой проблемой было удержаться и не швырнуть в нее чем-нибудь тяжелым. В те дни жизнь была гораздо проще, а сейчас все так запуталось, что даже Ник говорит со мной, стиснув зубы и отведя глаза. И для него я как чумная.

Солнечные лучи заливали комнату, и их граница проходила у ног Ника. Комната как будто разделилась на две половины: одну – ярко освещенную, и другую – в которой сидел Ник.

— К такому не подготовишься. Но, может, мы найдем темы поинтереснее?

Он все так же рассматривал окно и словно испытывал неловкость. Сжатые кулаки лежали на коленях.

— Ты звонил Лорейн? Как дети?

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Набрякшие мешки под глазами и тяжелые складки у рта делали его старше, чем я помнила. Когда он так постарел? От его взгляда стало неуютно, будто из темной части комнаты приближалось что-то нехорошее, набирало силы, готовилось к прыжку.

— Хорошо, – глухо произнес он. – Теперь. Тереза..