Печать безумных. Безымянные

Горячая кровь обожгла уши Ёта, в носу предательски повлажнело. Он с ненавистью смотрел на красное с оранжевыми разводами полено и представлял на его месте Хо-нана, мечтая, чтобы братец сгинул.

– А твой сын всё также неумел, – ласка в голосе старшей сменилась нисхождением и насмешкой.

Ёта не выдержал и всё же вскинул глаза. И в который раз обмер от восторга, глядя на свою мать. Высокую, жгуче красивую, с роскошными волнами чёрных волос. Сложив руки на высокой груди, она насмешливо глядела на старшую жену тёмно-синими глазами и кривила в усмешке ярко-алые губы. Она совершенно не походила на блеклых женщин хуани-са и выделялась среди них как цветок костровика среди мелких бледных цветков лошака.

Но стоило матери бросить на него недовольный презрительный взгляд, и восторг сменился растерянностью и острым чувством вины. Ёта опустил голову, с силой сжимая губы, чтобы не разреветься.

– Даже если этот ребёнок слабак, я могу родить другого сына, – высокомерно бросила мать.

Сердце болезненно сжалось.

– Это ты, – красивые губы презрительно искривились, – едва смогла родить нашему господину одного ребёнка. Едва смогла сделать единственное, чем тебя наградили Господа, – синие глаза насмешливо прошлись по неказистой, уже согнутой тяжёлой работой фигуре старшей, по седым прядям и плоскому лицу, и в лучшие свои годы не бывшему очень уж красивым. – Я же с лёгкостью рожу много-много сыновей. И они будут сильнее этих детей.

Сердце болезненно сжалось. В носу всё же захлюпало.

Сердце рвануло из груди, и Хо-ёта-си страшно захрипел, захватывая в лёгкие больше воздуха. Грудная клетка отозвалась страшной болью, перед распахнутыми глазами поплыли пятна, когтистые пальцы вошли в землю. Тихо завыв, шаман попробовал выгнуться, но грудная боль заставила его скрючиться, и он глухо зарычал.

Ненавижу… ненавижу…

Обрывки бессвязных мыслей заскакали в голове. Накатил страх непонимания, обычный после «отдыха сердца». Хо-ёта-си вытягивался всем телом, жадно захватывал воздух и пытался метаться, не понимая, отчего все его члены так вялы.

Ясность наступила через несколько минут. Разум вырвался из оков воспоминаний прошлого и подтолкнул к самым последним событиям.

Да, да… На него напал зверь… странный зверь, невиданный никогда раньше. Он убивал его, Хо-ёта-си. И Ёта обманул его, остановив своё сердце. Да, обманул. Он же жив? Значит, обманул.

По губам скользнула слабая улыбка, и Хо-ёта-си продолжил лежать на тёплой земле, ожидая, когда телу вернётся подвижность, а взору – ясность.

***

На привал отряд остановился на самой окраине Леса. Забросили их довольно далеко, так что даже в том бешенном темпе, что задал всем Мхян, они выбрались только перед самым рассветом. Ночь ещё не стянула с небосвода покрывало, но на востоке уже разгорелась жидкая светлая полоса. Пересекать открытую ленту равнины между заставой и Лесом придётся уже при свете, что было очень опасно. Следовало отдохнуть перед броском. В другое время Хабдир распорядился бы ждать ночи. Но сейчас, когда хоёторцы походили на разворошённый улей, а они сами стащили с собой медок, отсиживаться было опаснее, чем тащиться у всех на виду домой.

– Да сплёвывай ты уже! – привыкший за дорогу Ёрих отвесил «жралу» оплеуху.

Отвесил удачно. Косточка вылетела изо рта и спряталась под листвой. Обиженно гудящий Мхян бросился её искать.

– Вот если не найду, сам будешь за жрало!

– Никаких жрал на равнинной полосе, – Хабдир строго всех осмотрел. – Только светящегося полотнища перед отрядом не хватало. Свои же стрелами нашпигуют.

– Знамя Безымянного отряда, – хохотнул Исешка, но Леший пихнул его в бок, чтобы не отвлекался и лучше смотрел по сторонам.

Хабдир окинул взглядом привалившихся к стволам уставших подчинённых и тяжело опустился рядом с Лиркой. Та ничем не выказывала усталость. Легкая на ногу и выносливая, она могла долго бегать, а дитёнок всё же не был такой тяжёлой ношей, чтобы сильно от него устать. Сейчас магичка встревоженно заглядывала в куртку.

Она разрезала повязки и под ворчание Ирреса («Вот чего бы я никогда не хотел вспоминать!») действительно сунула грудь в крошечный ротик. Малышка сперва не понимала для чего, но потом вроде прониклась и, кажется, задремала. За всю дорогу она ни разу не подала голос. Это Лирку и радовало, и тревожило. Ханён был куда беспокойнее.

Виларий смотрел на её грудь немного виновато и, похоже, хотел поговорить, но никак смелости не находил.

– Ты уж не суди меня, – Хабдир смущённо прокашлялся. – Я ж не то что смерти дитёнку желал.

– Я понимаю.

Лирка действительно понимала. Прожив на заставе больше десяти лет, она осознала, что такое необходимая жестокость. Это когда ты проходишь мимо раненого в Лесу, потому что ты не можешь выдать себя. Выдашь себя – выдашь весь отряд. И ты выбирает то, что дороже, ценнее. Странно, но она не чувствовала страха, думая, что та бедная девочка могла о ней рассказать. Может, оттого, что её и так видел Ли-риан?

– Я действительно нашла её на берегу реки, – женщина пальцем пощекотала животик малышки. Ей хотелось вызвать недовольство ребёнка, его молчаливость тревожила её. – Завёрнутую в накидку и уже почти замёрзшую. Никого больше рядом не видела. Там были руины, но среди я никого не нашла.

Хабдир тяжело вздохнул и расчесал рыжую бороду пальцами.

– На заставу, положим, мы её протащим, – задумчиво протянул он. – Себе возьмёшь?

Лирка коротко кивнула.

– Только как объяснить, что ты вторым разжилась? Брюхатой-то не ходила. Да и у вас в деревне на снося тока две бабы и им до осени ходить…

– Соседние Тёпки от нас в двух днях пути. Можно кинуть слух, что оттуда.

– А кто тебя там знает, чтобы тебе на крыльцо детишек кидать? – Хабдир раздражённо хмыкнул, а затем замер и секунду спустя просветлел. – Эй, парни, подите-ка сюды…

***

Отряд Безымянных пробрался к потайной дверке, когда солнце уже почти достигло полуденной черты. Хабдир постучался условным образом, часовой приоткрыл окошечко, смерил их показательно подозрительным взглядом и всё же пустил внутрь.

Лирка нервничала.