Страница 18 из 88
Глава 9Исповедь
Савва
— Марин, — выдыхаю. — Нам надо серьёзно поговорить.
Голос садится, как перед сложным восхождением.
Маринка стоит у плиты, разливает чай. Домашняя, в моей старой футболке, волосы собраны в пучок. Такая родная, что сердце заходится. И такая беззащитная сейчас, сама не зная, каким ножом я в неё всажу через минуту.
Машка уже спит, старшие разбежались по комнатам.
Закрываю за собой дверь в гостиную. На всякий случай. Потому что знаю: этот разговор не будет тихим.
Мариха оборачивается.
В её глазах — привычное раздражение, но я вижу: что-то её царапает. Моё лицо, наверное.
— Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, — отшучивается моя «овниха», но я слышу в голосе тревогу.
Молчу. Встаю напротив.
Беру её ладони в свои. Они такие холодные и маленькие.
Как и ее сердце, которое я сейчас разобью.
Марина смотрит на меня.
Чувствую её сканирующий взгляд, но поднять глаза не могу.
Смотрю на наши переплетённые пальцы.
— Это из-за Казакова и раздела бизнеса? Или из-за мужика, что с крыши кувыркнулся? — спрашивает жена, и ее в голосе появляется напряжение.
— Нет, — отвечаю, вздыхая.
И тут же делаю еще один глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.
— Помнишь, четыре года назад я уезжал на Алтай на две недели?
Маринка замирает.
Ощущаю, как напряглись её пальцы в моих.
— Помню, — произносит она тихо.
Слишком тихо…
Я сглатываю. Кадык дергается. Слова застревают в горле. Но…
Я выталкиваю их силой.
— Там была женщина. Короткая связь. Ошибка. Глупость. Это ничего не значило. Это было один раз, — выпаливаю разом все, в надежде, что услышит главное.
Но… Повисает такая тишина, что я слышу, как наверху в своей комнате Слава разговаривает.
И вдруг…
Руки жены выскальзывают из моих.
— Что ты сказал? — голос Маринки сел, стал чужим.
— Мариш, я всё тебе рассказываю сам, — говорю я, поднимая глаза. — Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Рак. Скоротечный…
Маринка сначала плюхается на стул, словно ее как птицу подрезали в полете, а через секунду вскакивает.
Стул летит на пол с грохотом, от которого, наверное, вздрагивает весь дом.
— Как ты мог? — ее голос набирает высоту, срывается штопор визга. — Подонок! Подлец! Ты предал нашу любовь! Нашу семью!
Я встаю, протягиваю руки, чтобы её удержать, остановить. Но…
Она бьёт меня по рукам, отшатывается, смотрит так, будто перед ней не муж, а черт.
— Как это случилось? — она мечется по кухне, хватается за столешницу. — Где? Когда? Ты всё это время с ней встречался? Вы трахались все эти годы, пока я дома… пока детей растила… пока Машку рожала?!
— Нет, Марина! Это был один раз!
Я иду за ней, пытаюсь поймать её взгляд.
— Один! На Алтае! Я больше никогда с ней не виделся!
— Ты мне сейчас об этом говоришь.., — она резко оборачивается.
Я вижу её лицо — бледное, с красными пятнами. И глаза огромные, дикие.
— Ребёнок?! У неё от тебя ребёнок?! Да?! Ты сказал, она умерла!
Я молчу. Не могу сказать. Слова вязнут в горле, как камни.
— Отвечай! — она хватает меня за грудки, трясёт.
— Да, — выдыхаю я. — Мальчик. Ему три года. Его зовут Ваня.
— Ребёнок твой?!
Маринка смотрит на меня.
И я вижу в её глазах, как рушится её мир. Наш мир…
Тот самый, который мы строили столько лет.
Этот мир падает, осыпается и рассыпается на осколки и пиксели
— Как ты мог? — шепчет Марина. — Как ты мог, Савва… Подонок… Мерзавец…
Внутри меня что-то взрывается. Но…
Я держусь.
И тут её рука взлетает, и пощёчина врезается в мою щеку с таким звоном, будто лопнула струна. Голова дергается в сторону, во рту — привкус крови.
Принимаю пощечину со смирением. Понимаю, что заслужил все это.
— Так ты с ней всё это время, мерзавец! — орёт Марина, и слёзы уже текут по её щекам, но она их не замечает. — Вы встречались? Ты ей звонил? Ты мне врал всё это время?!
— Нет! — рявкаю я, чувствуя, как во мне самом закипает что-то чёрное. — Я с ней не виделся! Я не знал про ребёнка! Мне сказали только после её смерти!
— И ты поверил?! — она замахивается снова, но я перехватываю её руку. — А тест?! Тест делали?!
— Делали, — говорю глухо. — Он подтвердил — 99,9%
— Значит, ты мне всё это время изменял! — она вырывает руку, отступает к стене. — Я рожала тебе детей, а ты в это время... с другой… с другими… Скотина…. Мерзкий… похотливый козел
— Марина...
— Молчи! Ублюдок…
Голос жены срывается на визг такой силы, что, наверное, слышно на втором этаже.
Я быстро иду к двери, закрываю её на замок. Потом вторую дверь, в гостиную.
Не хочу, чтобы дети это слышали.
Не хочу, чтобы они видели нас такими.
— Ты закрываешь двери?
Марина истерично смеётся. И смех этот страшнее крика.
— Боишься, что дети узнают, какой их отец подлец?
— Нет… Боюсь, что они услышат, как их мать сходит с ума, — говорю я жёстко и зло. — Не хочу, чтобы они стали участниками этого цирка.
— Я схожу с ума?!
Марина подлетает ко мне, тычет пальцем в грудь и пихает со всей злости.
— Это ты! Ты устроил цирк! Ты разрушил нашу семью! И теперь... теперь я должна жить с этим? Еще вероятно, и принять твоего ублюдка?!
— Не называй его так, — рычу, и в голосе появляется металл. — Он мой сын. И он будет жить с нами.
— Нет!
Взвизгивает и отшатывается Марина, будто я её ударил.
— Этого не будет никогда!
— Ах, никогда? — рявкаю, и во мне поднимается такая волна ярости, что я едва её сдерживаю себя. — Дорогая, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Моему терпению может наступить конец. Ты сумасбродная «змея особой ядовитости». Я устал терпеть твои забубоны!
— Мои забубоны?
Марина смотрит на меня с такой ненавистью, что я на секунду перестаю дышать.
— Это, значит, я виновата? Ты сунул в чужую бабу, потому что я тебя допекла?!
— Я тебе во всём честно сознался! — рычу, срываясь на крик. — Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил! А ты?
— А я? Что я? — её голос дрожит, но она держится. — А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой? Принять… переварить… сказать спасибо за честность… и простить? Нет... Этого не будет... Ни–ког–да...