Страница 7 из 51
Амархан тихо плакала. Найта, тяжело вздыхая, одевался. Да, вода наверняка бежит вниз.
…До двадцать первого года Боваджин батрачил на зайсанга[17] Цеденова. А какой батрак в горьких думах своих не видит себя хозяином? Но у Боваджина и правда ладони кровоточат от работы, а своего хозяйства все не видать. Да к тому же еще в двадцать первом году, недоброй памяти году, зуд[18] погубил весь скот в Харнуде. Боваджин с женой подались на заработки в соседнее русское село — Матренино. Но мечты о своем хозяйстве не оставляли Боваджина. В Матренине он нанялся в пастухи. По договору с обществом пастух кормился по дворам: сегодня — в одном, завтра — в другом, послезавтра — в третьем, и так — пока не обойдет все село. Зная, что Боваджин пришел из голодного края, сердобольные матренинские бабы подавали ему больше, чем было договорено. Не в каждом, но почти во всяком дворе подносили ему хлеб, масло, яйца. Все это давали утром, когда выгоняли коров, и вечером, когда встречали их. Таким количеством еды можно было прокормить не то что двух человек, а целую большую семью. Словом, на харчи Боваджин не тратился. Зимой скот не пасли, и он нанимался на холодное время года в табунщики либо резал и возил камыш на топку. Таким образом, у него все время был приличный заработок.
Несколько лет спустя Боваджин пригнал в Харнуд пару лошадей, пару быков, три коровы и десяток овец. Уходил он отсюда нищим, а вернулся человеком с достатком и полным решимости приумножать нажитое. Таким образом, жизнь шла по его плану — стало быть, он жил правильно.
Теперь Боваджин видел себя богатеем вроде зайсанга Цеденова и вряд ли догадывался, что давнишняя мечта вырваться из нищеты переходит незаметно в страсть к обогащению, и эта страсть постепенно убивает в нем человека. В Матренине они ели досыта, а теперь Боваджин потуже затягивал свой широкий кожаный пояс, обрекая семью на голод. Амархан, которой доводилось порой подкармливать его жену, не раз в глаза ругала Боваджина за скопидомство, хотя старинный степной обычай запрещал возводить хулу на брата, да еще старшего. Боваджин отмалчивался. «Ладно, ладно, мои добрые родичи и соседи, — думал он. — Вот когда в Харнуде забудут про Цеденова и Иштенова, а станут говорить: богат, как Боваджин, тогда и посмотрим, кто из нас был прав. Уж мой-то сын не будет надрываться на работе день и ночь».
Однохотонцы и вправду не знали, когда Боваджин спит. Гелюнги из Дундухурула[19] ворчали, что он давно забыл дорогу в храм, не переступал святой порог и не стоял перед ясными ликами великого Будды. Но Боваджину было не до хурула и святых отцов. Батраков он не держал, управлялся по хозяйству вдвоем с женой. Правда, базы строил ему Найта, а в окот и растел, когда работы прибавлялось, прибегала подсобить и Амархан. Но такая помощь со стороны близких родственников была обычным делом.
Но вот пришла пора коллективизации. Хотя формально по количеству лошадей и скота Боваджин попадал под раскулачивание, никому и в голову не приходило записывать его в класс эксплуататоров. Никому… кроме Марджи Иштенова, харнудского старшины. Разве Боваджин использовал наемный труд, держал батраков? Конечно же нет! Вечный труженик, добрый, порядочный человек. А что хотел разбогатеть? Так кто этого не хочет? Все дело в том, как нажито богатство. Боваджин нажил его праведно… Так сказали люди на собрании.
Тогда Марджи зазвал к себе домой самых активных однохотонцев и обвинил их в том, что они — подкулачники, которые тоже, мол, подлежат высылке. Время было крутое — многие перепугались. Марджи был ученый человек, ахлач[20], и каждое его слово значило особенно много. Так вот и получилось, что при повторном голосовании большинством в три голоса Боваджина приговорили к высылке из родных мест…
— Утром нас отправляют, — продолжал Боваджин. — И я пришел к вам, дорогая сестра и дорогой зять, с просьбой. Мы не знаем, что с нами будет, куда нас везут. Человек живет надеждой, и мы надеемся на лучшее. Но каждому будущее дороже прошлого. Хозяйство, добро — это все прошлое. Я беспокоюсь о судьбе сына. Дочери у меня выросли, а Арслан, мой единственный сын, продолжатель рода, еще совсем мал. Страшно брать его с собой в такую дорогу. И я прошу вас, сестра и зять, чтобы вы приютили его…
— Ой, дярке![21] — запричитала Амархан. — Да как же можно оставлять без матери такого жеребенка?
Но Найта возразил ей:
— Он правильно говорит. — И повторил, обращаясь уже к шурину: — Правильно решил, Боваджин. Молодец. Сын дороже всего, нельзя им рисковать. Оставляй Арслана. Как устроитесь на новом месте, в любое время можно будет приехать за ним. — Найта старался приободрить Боваджина и говорил поэтому с несвойственной ему живостью. — Только сделаем так. Вас завтра отправляют? Вот и пускай Амархан сейчас собирается и идет с тобой. Отдашь ей парня, а я тем временем запрягу арбу. Отвезем-ка их в Бархас, к другой тетке. Пусть погостят, пока здесь все уладится. А то завтра же пойдут всякие разговоры да пересуды.
Амархан не видела лица брата, но ей показалось, что у Боваджина изменился голос, он неожиданно закашлялся и одобрительно сказал:
— Ты хорошо рассудил, Найта. Я согласен, так будет лучше. Я должен поблагодарить вас, но у меня язык прилип к гортани. Когда шел сюда, больше всего боялся, что вы откажете мне, хотя знал, к кому иду. И думал, какое это будет счастье, если вы согласитесь, и как я буду благодарить вас! А сейчас, когда все в порядке, я думаю, какой же я все-таки плохой человек, раз оставляю вам самое дорогое свое богатство…
Боваджин замолчал.
— Ты не плохой человек, — тихо сказал Найта. — Ты мудрый человек.
Боваджин усмехнулся:
— У меня есть еще одна просьба. У вас растет свой сын. Даст бог, еще будут дети, люди вы молодые. Пусть Арслан никогда не почувствует себя безродным! Наш закон не велит обижать сирот. Даже звереныша без матери нужно защищать. Так пусть мой Арслан никогда не узнает сиротства. Будьте ему отцом и матерью. Как бы хорошо или плохо ни жилось вам самим, не забывайте моего сына.
Найта и Амархан клятвенно обещали заботиться об Арслане, как о собственном ребенке. В ту же ночь Амархан забрала племянника и уехала с ним и с Басангом за пятьдесят верст в хотон Бархас, где жила замужняя сестра Найты. И утром, когда отправляли в ссылку харнудских кулаков, в сутолоке никто и не обратил внимание на отсутствие трехлетнего мальчугана.