Страница 8 из 51
Амархан с детьми вернулась через неделю. В маленьком хотоне все на виду, каждый все знает о других, и Арслана заметили сразу же. Заметил его и Марджи Иштенов.
…Старый Иштенов был победнее первого в Харнуде человека — зайсанга. Но все же у него хватило средств, чтобы отдать сына в двуклассное калмыцкое училище в Малых Дербетах, а затем — в реальное училище в Астрахани. Когда эрволюц[22] прогнала Цаган-хана и Криштафовича[23], Марджи был учеником восьмого класса. Напуганный грядущими переменами, старик Иштенов вызвал сына домой, и тот без особой охоты вынужден был вернуться. Раньше он с удовольствием бывал в Харнуде на каникулах, но всю свою дальнейшую жизнь связывал с городом. Сейчас он понимал, что эта поездка может поломать все его дальнейшие планы. Так оно и вышло. Бурные события гражданской войны накрепко привязали Марджи к глухому хотону. Нойон Данзан Тундутов сговорился с Астраханским казачьим правительством о зачислении астраханских калмыков в казаки, на манер донских. Старый Иштенов сделался атаманом аймака, в чем ему помог его давний знакомец Гордаш Кукушев, теперь — улусный атаман. Марджи же, как самого грамотного человека в округе, отец посадил писарем в своем правлении.
В январе двадцатого года под натиском Красной Армии деникинцы в панике бежали из астраханской степи. Нойон Тундутов призывал калмыков к откочевке, пугая их ужасами большевистского нашествия. Слово князя с древнейших времен было законом для темных степняков, да еще многократно повторенное тысячами багшей[24] и гелюнгами. В сущности, они хотели возродить традицию великой откочевки Убуши-хана в 1771 году из России в далекую Джунгарию. Тогда ханская авантюра стоила калмыцкому народу не менее ста тысяч жизней. И снова нойоно-зайсангская верхушка была готова корыстно пожертвовать жизнями степняков. Стронуть с места весь народ не удалось: подписанное В. И. Лениным воззвание «К братьям-калмыкам» знали и в занятых белыми хотонах. Но нажим был очень сильный, и многие не смогли противостоять агитации калмыцкой знати.
Поддался уговорам Гордаша Кукушева и старый Иштенов, хотя ему нечего было опасаться. Он поставлял белому войску скот, но старался делать это по возможности справедливо. Весь скот в аймаке пересчитали, и налог был разверстан по пересчету. Как водится, хар ясн пришлось тяжелее, чем цаган ясн[25], но все же не так тяжело, как в других аймаках. Там деникинцы попросту сплошь реквизировали скот, обрекая людей на голодную смерть, потому что без скота калмык не сможет прожить ни дня. Однако старый Иштенов не смел ослушаться нойона и улусного атамана.
И вот в морозную, ясную от снега и звезд январскую ночь отряд из двенадцати верховых и двух саней с припасом продовольствия выступил из Харнуда. Марджи ехал обок с отцом, проклиная и красных, и белых — первых за эрзолюц, поломавшую ему жизнь, вторых за то, что, идя ко дну, они тащили его с собой. Ни к чему, кроме как к неминуемой гибели, Гордаш Кукушев привести их не мог. Марджи же считал, что наступает пора, когда надо приноравливаться к новой власти.
Отряд отправился на юго-запад, в сторону реки Маныч. Шли впереди отступавших деникинских частей, подгоняемые громом пушек, далеко слышимых в степи. Не доходя до Элисты, наткнулись на бойцов красной самообороны. У них на всех была всего одна винтовка, но они умудрились все-таки убить старого Иштенова.
— Твоего отца похороним по нашему калмыцкому обычаю, — сказал вечером Гордаш Кукушев. На столе перед ним поблескивала граненая бутыль с арзой — молочной водкой двойного перегона. Черные усы атамана подбелизал застывший бараний жир. — Мы не будем ковырять землю, как заставляли нас синеглазые[26]. Нет, мы положим твоего отца в открытой степи, а звери и птицы сделают все, что надо. И убийцу мы тоже казним по нашему закону!..
Марджи почтительно слушал. Старый Иштенов лежал на земле в саманном коровнике. Тут же, чтобы не замерзнуть, топтался запертый командир красных. Утром его должны были сварить заживо.
Ночевал Марджи в одной мазанке с атаманом. За полночь он поднялся, вытащил из ножен шашку. Гордаш спал одетый, при лунном свете холодно поблескивал серебряный погон. Примерясь, Марджи ударил атамана шашкой по шее. Густое алое пятно крови залило белую постель, а голова скатилась на ширдык[27] у кровати. Марджи ногой откатил ее в переметную суму, кинул туда же сорванные погоны…
В Харнуде он объявился летом. Его ждали пустые базы: скот у всех, кто был в бегах, конфисковали. Мать сказала, что их корова и овцы были спрятаны в камышах на острове и, если бы не Боваджин, их бы не нашли. Да и гнал их скот в улусный центр, в Шорву, тоже он…
Марджи отправился в улус. Там предъявил бумагу, что он — красный партизан. Бумаге не поверили, а самого Марджи взяли под стражу и послали запрос. Ответ пришел скорый и однозначный: товарищ Иштенов действительно принимал участие в краснопартизанском движении. В частности, сыграл решающую роль при ликвидации банды Гордаша Кукушева… Шорвинским властям пришлось признать свою ошибку. Марджи освободили из-под стражи, вернули ему часть конфискованного скота, а за остальное имущество выдали компенсацию. Для верности молодой Иштенов отрекся от старого отца.
Однохотонцы только и поняли из всей этой истории, что Марджи — «парзан», так в Харнуде произносили слово «партизан». Значения этого слова никто толком не знал. Предполагали: «зан» — по-калмыцки «слон», титул «зана» присваивался победителю в соревнованиях по национальной борьбе. Видать, «парзан» — какой-то особенный слон, и титулуют им за большие заслуги. А таковые у Марджи имеются. В этом никто уже больше не сомневался.
В скором времени Иштенов был назначен старшиной хотона — кому же и быть им, как не красному партизану и первому грамотею во всей округе?.. Но человек, занимавший эту весьма почетную в те годы должность, мог распоряжаться судьбой многих жителей селения. Степняки получали от государства большую помощь. Мука, рыба, куры, ситец, мыло распределялись подушно, и делал это сам старшина. Поэтому-то почет и уважение Иштенов зарабатывал весьма сомнительным путем.
Марджи не забыл, кто разыскал их скот на острове, кто гнал его в Шорву. Но Боваджина несколько лет не было в хотоне. Вернулся он неожиданно крепким хозяином. Старшина ревниво следил за ним самим и его хозяйством, но повода свести старые счеты никак не находил. Этот повод сразу же нашелся, как только началось раскулачивание.