Белый курган

X

На другой день Арслан пришел в сарай с новостью и рассказал, что услышал сегодня от старика Бомбрджана, с которым работал в тракторной бригаде, когда был учетчиком, а тот — водовозом. Стан бригады находился в лощине Мохлы, в двенадцати километрах от Харнуда. Неделю назад Бомбрджан поехал туда на подводе — забрать свою постель и шубу. Но там уже были немцы. К двум цистернам, стоявшим на стане, они прибавили еще две, налили туда горючего, обнесли колючей проволокой и поставили двух часовых. А бедного старика, который и сегодня, неделю спустя, убивается по своей шубе, прогнали.

— Дорджи Сарангович, этот склад нужно взорвать! — сказал Арслан.

Учитель покачал свешенной в погреб ногой и, морщась, потер ее. В сарае было полутемно. Кое-где сквозь щели в крыше и стенах проглядывал свет. Сильный сноп его бил из запыленного, покрытого паутиной окошка, — сильный в этой полутьме. Пленный овод громко бился о стекло и уныло жужжал. Пахло сухим навозом — характерным запахом конца лета. Корова сейчас не ночевала в сарае, а находилась в стаде. Немцы выловили всех кур, споловинили количество озец, свиней и коз, но коров пока не трогали, предпочитая отбирать у людей молоко и масло. Да и арька пришлась им весьма по вкусу.

— Понравилось тебе взрывать, — сказал учитель, — но у нас ведь нет взрывчатки. А ты сам видел этот склад?

У Арслана был готовый ответ.

— Я разведаю, Дорджи Сарангович. Из хотона запросто можно выйти. Шаралджан охраняли сильнее, и то мы выходили. А Харнуд дальше от фронта.

Учитель думал о чем-то своем и машинально потирал больную ногу.

— Раз там колючая проволока, — медленно проговорил он, — гранатой ничего не сделаешь. Из-за проволоки ты не добросишь, а с близкого расстояния бросать и вовсе нельзя — самого зацепит. Ну, и мин у нас тоже нет, а если бы и были, мы все равно не знали бы, что с ними делать. В этом деле нужен бикфордов шнур. Но где его взять?.. А сжечь склад, конечно, нужно, — уверенно сказал учитель. — Чтобы они не думали, что мы смирились. И Волжскому, я думаю, мы этим поможем. Если немцы считают его главным партизаном, то этот поджог должен сбить их с толку. Раз он за проволокой, а склад подожгли, значит, он — не главный, а может, и совсем не партизан. Конечно, долго они ломать голову не будут, но какое-то время мы можем выиграть…

Дорджи Сарангович внимательно посмотрел на своего бывшего ученика.

— Ты не говорил с отцом?

Арслан насторожился, лицо его приняло несчастное и тревожное выражение.

— У нас нет никаких сведений об Андрее Федоровиче, — осторожно продолжал учитель. — Никаких. Мы собираемся облегчить его участь, а сами не знаем, жив ли он. Может быть, его уже отправили в Элисту, в гестапо. Твой отец мог бы очень помочь в этом деле. А ведь пока ты не поговоришь с ним, я тоже не могу с ним встретиться…

— Вы хотите этой встречи? — тихо спросил Арслан.

— Хочу! Я, кажется, один знаю, как с ним нужно разговаривать. — На сером от щетины лице Дорджи Саранговича особенно заметны стали ярко поблескивающие глаза. — Вся причина в этой самой его мудрости. Я-то понимаю ее иначе. Но по нашей старой вере, по нашему степному закону, Боваджин — мудрый человек.

Открытый чистый лоб Арслана прорезала вертикальная складка.

— Я поговорю с отцом! — И он пристально посмотрел в лицо учителя.

— Когда? — настойчиво спросил тот. — Время не терпит!

— Сегодня. Вчера его не было, вчера он только ушел из дома, вы знаете. Но тетя говорит, что он будет приходить к нам пить чай. Тогда я прямо и спрошу у него об Андрее Федоровиче.

— Ну, молодец, что решился. А то мы прямо как слепые котята, — сказал с облегчением Дорджи Сарангович.

Низкий рокот автомобильного двигателя заглушил его голос. И он сразу же замолчал, глядя на дверь.

— У меня есть одна мысль насчет этой нефтебазы, — продолжил он разговор, когда машина проехала. — Как-то я водил школьников на экскурсию в каменный карьер. Там работали взрывниками мужики из Чолута — это хотон, что в двух километрах отсюда. У них дома мог остаться бикфордов шнур. Ты никого не знаешь в Чолуте? У тебя там нет родни?

Арслан сделал резкое движение, позабыв, что сидит на краю погреба.

— Тетка Болхи живет в Чолуте!

— Прекрасно! Попросим Болху проведать свою родственницу? — весело спросил учитель.

Арслан засмеялся. Дорджи Сарангович вспомнил:

— Ах, да! Совсем забыл. Тебе же нельзя у них показываться. — Он помолчал, глядя на юношу своими блестящими глазами. — Слушай, а как ты вообще относишься к Болхе?

— Хорошо, — ответил Арслан, смущенно отвернувшись. Лицо у него покраснело — все-таки сумел его вогнать в краску учитель. — Но сейчас не время для устройства личных отношений…

— Почему? Неправильно ты думаешь, — решительно, но с легкой улыбкой возразил Дорджи Сарангович. — А сама Болха? Она что, тоже к тебе «хорошо относится»?

— Не знаю. Но могу узнать.

Учитель опять засмеялся.

— Ну вот тебе мой совет: выясняй скорее этот вопрос. Я думаю, что это важно для вас обоих. — Он не снял руку с плеча юноши, а пытался прижать его к себе, несмотря на легкое сопротивление. — Для настоящих отношений, для любви нет неподходящего времени. Зачем вам обкрадывать себя? Живите полной жизнью, чтобы немцы не думали, что все тут смогли придушить.

Они договорились, что Хюрюмчя вызовет Болху и Арслан передаст ей просьбу Дорджи Саранговича насчет посещения Чолута, а сам он пойдет в лощину Мохлы.

Утром он в сарай не явился. Амархан, принесшая учителю еду, сходила с ума от беспокойства. Она рассказала, что вчера они всей семьей пили чай и Боваджин, счастливый уже от того, что сын не избегает его, боялся заговорить с ним первым. Но Арслан вдруг сам обратился к отцу. Он сказал, что в лагере сидит его учитель, Волжский. Нельзя ли, мол, передать ему немного еды?..

Как встрепенулся, как ожил бедный отец, как разгладились у него морщины и засветилось от счастья лицо! Боваджин объяснил, что заключенных кормят утром и вечером, дают им два ведра распаренной ржи на всех да по кружке воды. Пищу готовят и разливают полицаи, но в присутствии немцев, которые палкой проверяют ведра с похлебкой. Лепешку пронести, конечно, можно, пусть только Амархан испечет ее продолговатой формы, чтобы удобнее было пронести под мышкой; Немцы не разрешают полицаям разговаривать с заключенными, сказал Боваджин, но если представится такая возможность, что надо передать учителю? «Передайте, что это от меня», — ответил Арслан.